Регистрация / Вход



"КОММУНОХРИСТИАНСТВО" ВЫЗЫВАЕТ ПРОТЕСТ

Печать

 

 

Елена ВОЛКОВА

 

kommunopravosl 2Коммунистическое христианство в постсоветской художественной культуре

 

«Один батюшка был неверующий.

Все он делал, как положено, и очень старался, только вот как-то не верил в Бога.

Об этом, в общем, все знали, но прощали ему,

а вот как раньше, если коммунист, не обязательно же в коммунизм верит.

Ну, так же и батюшка. Главное, чтобы человек был хороший».

Майя Кучерская. Современный патерик.

 

Многие задаются вопросом, почему в России после 1917 года смог произойти столь радикальный переход от православия к идеологии марксизма-ленинизма, а после 1991 года – не менее удивительное массовое возвращение в православие. Этот православно-атеистический маятник породил такие оксюмороны как «православный атеист» и «православный коммунист». Новый термин «коммунистическое христианство» тоже звучит как парадокс, но объединяя две господствующие идеологии – коммунистическую и христианскую – в единое противоречивое целое он может стать ключом для анализа их скрытого ценностного единства. Речь идет именно о синтезе двух идеологий, поскольку тот вариант христианства, который лег в основу государственно-церковного синтеза в постсоветской России, имеет отдаленное отношение к этическим заповедям Христа и гуманистическому богословию.

С одной стороны, в непримиримом отношении коммунистов к религии можно увидеть своего рода битву богов – битву за умы и сердца людей. С другой – в их войне с религией очевидна и борьба подобного с подобным.

Характерное для дореволюционного  российского православия подчинение церкви государству и почитание царя как помазанника Божьего переросло в советский культ личности вождя, величие которого уже не нуждалось в религиозной санкции. Сталин сам воплощал собой высшее начало – вечное и всесильное, как само учение марксизма-ленинизма. Портреты вождя поднимали в небо, откуда он взирал на своих подданных подобно Богу.

Советская культура паразитировала на дореволюционной православной: она заимствовала религиозные формы жизни и церковные ритуалы, искажая их порой до неузнаваемости. Крестные ходы сменились праздничными демонстрациями, хоругви – знаменами, иконы – портретами героев и вождей, литургия – партсобранием, крестины – октябринами, Тайная Вечеря – заседанием политбюро, ереси – ревизионизмом, а Страшный суд перед лицом Святой Троицы – расправами «тройки». В советской культуре вскоре появился свой сонм мучеников за веру в светлое будущее, а сама идея коммунистического завтра стала новым вариантом христианского рая. На этот раз рая на Земле.

Православная культура традиционно была в большей степени визуальной, чем книжной, ее корневым символом в России стала икона, а не Библия, не религиозное знание и не нравственное рассуждение. Красные углы с иконами сменились красными уголками с портретами, агитками и знаменами, а страх и благоговение остались религиозными.

Советскую идеологию многие ученые считают политической религией – государственным учением, охватывающим все сферы жизни, опирающимся на мощную политическую машину, склонным к сакрализации вождя и строгой ритуализации общественной жизни.[i] Михаил Рыклин в книге «Коммунизм как религия» (2009) убедительно показал мощный религиозный потенциал коммунистической доктрины в его влиянии на западных интеллектуалов.

Для политических религий, который внешне могут быть светскими и даже антирелигиозными идеологиями, характерна нормативная этика и строгий контроль над частной жизнью граждан. В них особое место занимает почитание символов и мифов, которые охраняются от критики (на религиозном языке - от десакрализации), репрессивной машиной государства. Всем этим они похожи на традиционные религии, а потому могут не только соперничать, но и взаимодействовать с ними.

Сатирический образ «православно-коммунистической симфонии»  зародился еще в советское время. Герой романа Владимира Войновича «Москва 2042» (1986), приземлившись в России далекого будущего, с удивлением замечает, что «портреты на фронтоне аэровокзала вовсе не те, с которыми я простился, улетая отсюда несколько лет назад. (...) Их было пять.

На левом с краю был нарисован человек, похожий на Иисуса Христа, но не в рубище, а во вполне приличном костюме с жилеткой, галстуком и даже, кажется, с цепочкой от часов. Рядом с ним помещался Карл Маркс. Два портрета справа изображали Энгельса и Ленина.».[ii] Пятым был Гениалиссимус Лешка Букашев.

  • Отец Звездоний, «генерал-майор религиозной службы, первый заместитель Главкомписа по духовному окормлению», перезвездившись, объясняет герою, что никакого бога нет и не будет, что люди поклоняются Иисусу Христу «не как какому-то там сыну божьему, а как первому коммунисту, великому предшественнику Гениалиссимуса», который одновременно является и патриархом всея Руси.[iii]
  • Сам Войнович в 2000-х неоднократно удивлялся тому, насколько точно предсказал будущее России в своей антиутопии. А отец Звездоний последние десять лет стал популярным интернет-мемом, давшим имя многочисленным демотиваторам с образами священников и политических деятелей.
  • Важно отметить, что у Войновича были основания для футуристического образа коммунистического христианства. Московская патриархия советского образца была основана Сталиным в 1943 году, и с тех пор строго контролировалась спецслужбами. «Вот как описывают впечатления от встречи с И.Сталиным 10 апреля 1945 г. патриарх Алексий I и митрополит Николай (сотрудник НКВД Ярушевич): «Полные счастья видеть лицом к лицу того, одно имя которого с любовью произносится не только во всех уголках нашей страны, но и во всех свободолюбивых и миролюбивых странах, мы высказывали Иосифу Виссарионовичу нашу благодарность... Беседа была совершенно непринужденной беседой отца с детьми”. – Отца с детьми! Что может быть красноречивее этого беспощадного саморазоблачения Патриархии?»[iv]

Архиереи и некоторые рядовые священники либо сотрудничали с НКВД-КГБ, либо, будучи чекистами в погонах, несли свою службу в церкви, где за несколько лет могли сделать головокружительную карьеру. Когда в 1991 году отец Глеб Якунин в составе парламентской комиссии по расследованию ГКЧП получил доступ к архивам КГБ, он опубликовал агентурные клички некоторых архиереев и раскрыл масштаб  деятельности «чекистов в рясе» внутри страны и за рубежом. Работа комиссии была внезапно приостановлена, а отца Глеба сначала по надуманному предлогу лишили сана, а затем и вовсе предали анафеме. Он же на протяжении многих лет продолжал призывать агентов-архиеерев к покаянию в сотрудничестве с КГБ.

Но РПЦ МП, получив в 1991 году небывалую свободу, вместо покаяния вновь взяла курс на церковно-государственную «симфонию», а с приходом к власти полковника КГБ стала открыто демонстрировать свои связи с силовиками.

Михаил Борзыкин и рок-группа «Телевизор», принимающие активное участие в протестных акциях с середины 2000-х годов, в популярной песне «Заколотите подвал», определяют современное слияние церкви с органами госбезопасности как явление «неохристочекизма», т.е. второго (нео), постсоветского, варианта облачения карательных органов в религиозные одежды:

Променяли серпы на кресты

Былинники речистые,

Продавали-покупали-соблюдали посты

Православные чекисты.

<...>

Какая вера, очнись ты!

Это неохристочекисты!

Родина, протри зрачки-то!

Это неохристочекисты!

У «неохристочекизма» есть свои идеологи. Александр Проханов в романе «Пятая империя» создает образ «мистического кристалла» в котором  «сотворяется Русский Рай» -  «огромное русское время, сохраненное в бриллиантовых гранях, превращенное в спектры и радуги. Святая Русь с сонмом святых и праведников. Московское царство с великим князьями и пастырями. Белая империя с династией царей и помазанников. «Красный» Советский Союз с великим, дерзновенным вождем».[v]

Герою романа Сарафанову Советский союз представляется в виде «громадной, красного цвета, женщиной, в чреве которой вызревал таинственный, дивный плод». Царь Ирод «напал на дремлющую «красную женщину» и, «убивая советскую Богоматерь», «уничтожил ее нерожденное чадо. Закалывал Агнца, сулившего миру спасение».

Проханов воспевает атеистическо-языческо-христианскую симфонию как религию победы: «Мы русские – православные и язычники, метафизики и атеисты – все исповедуем религию «Русской Победы». [vi]  В его романе речь идет о победе националистов, но сам термин «религия Русской Победы» приобрел в пропаганде 2010-х более широкое значение. Празднование победы в Великой отечественной войне тоже напоминает религиозный культ.  «Религию победы» можно рассматривать как одну из ветвей христианско-коммунистической политической религии. Для нее важно объединение Пасхи с Днем победы (пасха в 1945 году выпала на 6 мая), создание мифов о верующих военачальниках, иконах, облетающих поле битвы, сакрализация памятников, ритуалы стояния и коленопреклонения перед вечным огнем, отождествление России с воскресшим Христом, а Красной армии – с воинством Христовым. Появились пасхально-победные плакаты и стихи:

Только бы Пасха с Победой слились,
Только бы в мире не вымерла жизнь…
Боже, Твой ангел на белом коне
Пусть улыбнётся и мне…*

Матвей Корнев

Героя Проханова благославляет  Иоанн (Снычев) (в прошлом носивший «ленинский» чин – митрополит Ленинградский и Ладожский). Снычев - знаковая фигура для великодержавной идеологии. За ним, по мнению многих, стоит Константин Душенов. Его (их?) учение в 1990-е получило широкое признание в среде православных фундаменталистов и стало мировоззренческой основой писателей патриотического толка.

Константин Костюк в статье «Три портрета. Социально-этические воззрения в Русской Православной Церкви конца ХХ века» справедливо называет митрополита Иоанна создателем радикальной политической теологии и метафизики, придавшего  понятиям веры и православия политическое значение, а государству, народу и армии – сакральное. При этом, «конкретизация политической теологии в политической программе лишь с трудом позволяет обнаружить черты социального учения Русской Православной Церкви, которое нам знакомо по церковным документам. И дело не только в том, что митрополит Иоанн не останавливается перед нарушениями православной догматики , но и в том, что у него искажается весь облик христианства, которое приобретает черты какого-то исламского «джихада», религии «священной ненависти», постмодернистского «нового средневековья».[vii]

Гораздо важнее, как нам кажется, структурное сходство учения митрополита Иоанна с советской идеологией (при всем его внешнем антисоветизме), которое во многом определило быструю адаптацию его идей в  националистической (как религиозной, так и прокоммунистической) среде. В центре этого учения – идея борьбы за истину; государство рассматривается как инструмент защиты «единственно верного учения»; государственный институт не отделяется от церкви (партии); народ идеализируется как  органичный носитель истины, единый с церковью и государством (партией и правительством); личностное заменяется соборным (коллективным); церковь (партия) выполняет функцию общественного воспитателя; русский народ призван вести другие (братские) народы к спасению; Святая Русь (страна социализма) окружена и «начинена» многочисленными врагами (тайными масонскими (контрреволюционными) организациями, евреями, либерал-демократами, экуменистами и глобалистами), в прошлом разрушаема большевиками-безбожниками (которые поменялись местами с «религиозными мракобесами» советского времени); треклятым Западом и темными силами «Высшего Планетарного Капитала».

Яркую антиутопию о православно-самодержавном «завтра» написал Владимир Сорокин. Его роман «День опричника» (2006) выдержан в гротескно-сатирическом ключе, хотя кажется, что, поменяй имя автора на обложке с Сорокина на Проханова, и сатирический абсурд легко превратится в героический эпос.

Эта иллюзия возникает от мáстерской стилизации: роман посвящен Малюте Скуратову и написан в псевдославянском стиле от лица опричника Тайного приказа эпохи Возрождения Святой Руси. Россией самодержно правит Государь, чья власть опирается на кровавый террор и «высокую религиозную нравственность»: опричники должны  беспощадно уничтожать врагов, ритуал расправы над которыми  расписан до жесточайших подробностей, а также посещать храм, молиться, не курить и не ругаться матом.

Опричнина творит бесчинства во славу веры православной, а после изощренных пыток и жестоких убийств, после оргий и расправ, глава опричников Батя любит «речи возвышенные» говорить. «Речей этих у Бати нашего дорогого три: про Государя, про маму покойную и про веру христианскую(...): «Ибо после Второго Никейского собора правильно славим Господа токмо мы, ибо православные, ибо право правильно славить Господа никто не отобрал у нас, так? (...) Ибо отвергли мы всё мерзкое: и манихейство, и монофелитство, и монофизитство, так? Ибо кому церковь не мать, тому Бог не отец, так? (...) Ибо все батюшки правоверные – наследники Петра, так? (...) Вот поэтому-то и выстроил Государь наш Стену Великую, дабы отгородиться от смрада и неверия, от киберпанков проклятых, от содомитов, от католиков, от меланхоликов, от буддистов, от садистов, от сатанистов, от марксистов, от мегаонанистов, от фашистов, от плюралистов и атеистов!»[viii]

В романе Сорокина нет коммунистов, но возрождение опричнины звучит как архетип бессменной власти карательных служб, которые меняют обличия от века к веку, легко переходя с языка воинствующего атеизма на язык не менее воинствующего христианства.

РПЦ МП болезненно реагирует на обвинения в сращивании церкви с государством. Иерархи предпочитают термин «церковно-государственная симфония», но при этом все более активно заявляют о своем праве защищать православие при помощи уголовного преследования оппонентов, прежде всего художников, кураторов выставок, режиссеров, блогеров

Одной из первых жертв уголовного преследования по 282-й статье стал художник-акционист Авдей Тер-Оганян, который в 1998 году представил в Манеже акцию «Юный безбожник». Развесив дешевые репродукции икон, он предложил зрителям осквернить их, а когда желающих не нашлось – стал сам рубить их тором. Замысел его быть художественным: он хотел развенчать шаблоны религиозного искусства, но очевидно, что акция воспроизводила то, что происходило во время безбожных пятилеток.

Церковные люди вполне могли бы поддержать акцию как напоминание о трагических гонениях в прошлом, как акцию антибольшевистскую. Но почему-то они решили осудить художника,  а не Коммунистическую партию России, с которой у РПЦ очень близкие отношения. В 2014 Патриарх Кирилл даже наградил лидера КПРФ Зюганова орденом «Славы и чести».

В 2003 году произошел разгром выставки «Осторожно, религия!», а следом - суд над организаторами и художниками, а не погромщиками. Анна Альчук (Михальчук) в краткой преамбуле (http://old.sakharov-center.ru/museum/exhibitionhall/religion_notabene/hall_exhibitions_religion3.htm#alchuk)  указала на то, что выставка своим названием призывает «не терять критическую дистанцию по отношению к церкви, полностью утратившей свою автономию по отношению к государству и благословляющей насилие». Она также подчеркнула, что современное искусство (в частности работы Олега Мавромати, Александра Бренера, Олега Кулика, Авдея Тер-Оганяна) нельзя рассматривать вне его критического вектора, который неизбежно направлен в адрес Русской православной церкви, «своим консерватизмом и нетерпимостью к Другому провоцирующей подобное отношение со стороны художников». Эта ли оценка церкви, или защита художников, имена которых ранее вызвали негодование в церковных кругах, трудно сказать, что именно привели к тому, что рядовая участница выставки Анна Альчук (единственная из художников), вместе с организаторами Юрием Самодуровым и Людмилой Василовской, оказалась обвиняемой по статье 282 ч.2 УК РФ (деяния, направленные на возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды).

Хроника постыдной для церкви истории травли художников легла в основу книги  «Свастика, крест, звезда. Произведение искусства в эпоху управляемой демократии» (2006)», написанной Михаилом Рыклиным как непосредственным свидетелем процесса, сопровождавшим свою жену Анну Альчук на заседания суда.

Напомню, что язык многих экспонатов был критическим  по отношению к  манипуляциям религией  в церковной политике и массовой культуре: высмеивалось самообожествление и идолопоклонство ("Не сотвори себе кумира" Алисы Зражевской, имитация оклада православной иконы, с прорезью на месте лика, куда каждый мог вставить свое лицо); замена  христианства - коммерческим неоязычеством (Кока-кола вместо причастия, постер Александра Косолапова), и в том числе слияние церкви с коммунистическим режимом, военным насилием, а в постсоветское время – с торговлей табаком и спиртным (иконы софринского производства, на которых нанесены надписи  "Водка", "Ленин", "Калашников», работа Тер-Оганяна).

Двое участников выставки, Анна Альчук и Владислав Малышев-Монро позднее погибли при странных обстоятельствах: в 2008 г.  тело Анны было найдено в реке Шпрее (Берлин) (http://www.colta.ru/articles/literature/2102 ) , а в 2013 на острове Бали в бассейне было найдено тело Владислава.

В 2007 году в Сахаровском центре состоялась еще одна художественная выставка – «Запретное искусство – 2006», против организаторов которой Юрия Самодурова и Андрея Ерофеева тоже было возбуждено уголовное дело по 282-й статье («Разжигание религиозной розни»). Несколько экспонатов, созданных еще в 1970-80-х, представляли собой гротескный образ советско-православного абсурда. На фотоколлаже Вагрича Бахчаняна «Распятие» (1985) лицо Христа закрывал орден Ленина, а на другом его коллаже распятие в виде тау-креста закрывало букву «Т» в названии газеты «Известия» за 1976 год. Иерархи церкви действительно получали советские награды и грамоты КГБ, а об их участии в Комитете защиты мира, например, нередко писали в советских газетах. Миротворческая деятельность РПЦ планировалась в недрах КГБ и укрепляла влияние СССР в мире.

В 2008 году арт-группа «Война» провела акцию «Мент в поповской рясе» (Ментопоп», 2008 г.), видео-версия которой запечатлела активиста Олега Воротникова в рясе, надетой поверх милицейской формы и увенчанной фуражкой, в магазине «Седьмой континент», где тот загрузил пять пакетов продуктов и, не оплатив их, демонстративно пронес мимо кассира. А затем отправился пировать с костюмированными девушками легкого поведения. Эта акция должна была подчеркнуть единство государства и церкви, их совместное беззаконие, ставшее непререкаемой нормой, а также стремление власть имущих к роскоши и разгулу при покорном непротивлении народа (чью реакцию невольно «сыграла» кассирша, безропотно пропустившая рясу в милицейской фуражке мимо кассы).

Панк-молебен Pussy Riot в храме Христа Спасителя (2012), в свою очередь, включал в себя строки «Черная ряса, золотые погоны, / Все прихожане ползут на поклоны», которые могут быть прямо адресованы самому патриарху, церковному священноначалию в целом, и также обличают «симфонию» церкви и государства. Участницы акции прямо указали на подмену веры в Бога верой в вождя, чем попали в самую болезненную точку религиозной госидеологии.

Поскольку суд настойчиво отвергал очевидный политический аспект акции (которая была вызвана тем, что патриарх открыто поддержал Путина как кандидата в президенты и воспел его как спасителя, «выпрямившего кривизну истории») и за основу взял обвинение в оскорблении религиозных чувств по мотивам религиозной ненависти (ст. 213.2), то и защита «Pussy Riot» развернулась преимущественно в поле религиозного дискурса, с акцентом на милосердии и всепрощении.

Наиболее часто панк-молебен прочитывается по аналогии с евангельским эпизодом «очищения Храма». Это сравнение ярко прозвучало в акции Петра Павленского, который встал с зашитым ртом перед Казанским собором, держа в руках красноречивый плакат: «Выступление Pussy Riot было переигрыванием знаменитой акции Иисуса Христа. Мф. 21:12—13».

Суд над «Pussy Riot» стал самым резонансным в череде непрекращающихся конфликтов церковно-государственного гибрида, с одной стороны, и современного искусства — с другой. Суды над выставками, погромы галерей, нападения на художников и галеристов, кампании против книг, спектаклей, опер, балетов, фильмов, постов привели к тому, что слова «инквизиция» прочно вошло в азбуку российского «протестантизма».

Кстати, отсутствие в русском языке слова для обозначения участника протестного движения («диссидент» в данном контексте не отражает широкого характера протеста) не случайно привело к оживлению политического значения слов «протестант» и «протестантизм», которые могут звучать как каламбуры, поскольку ассоциируются в первую очередь с западноевропейской Реформацией. Но эта двусмысленность точно отражает современные призывы к реформам не только в политической, но и в церковной жизни, столь тесно переплетенных между собой.

Символом коммунистического христианства можно считать акцию Алексея Кнедляковского «Новый чекист», который ко дню ФСБ прикрепил к бюсту Дзержинского деревянный крест.

________________________________________________ 

[i] См, например: Totalitarian Movements and Political Religions, Vol. 6, No. 1-18, June 2005.

[ii] Войнович В. Москва 2042. М.,Эксмо, 2007, с. 106.

[iii] Там же, с.133.

[iv] Цит. по: Крест и молот, М.: Благовестник, 1998, с.28 (Изданная от имени Общественного комитета защиты совести, брошюра была написана отцом Глебом Якуниным).

[v] Проханов А.А. Пятая империя. М.:Амфора, 2007, с. 45 .

[vi] Ibid, с.42.

[vii] Костюк К. Три портрета. Социально-этические воззрения в Русской Православной Церкви конца ХХ века»//»Континент», 2002, № 113.

[viii] Сорокин В. День опричника, М.: Захаров, 2006, с. 213.

 

Источник

 

 

Ресурсный правозащитный центр РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии  Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info  РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение  Социальный офис
СОВА Информационно-аналитический центр  Религия и Право Информационно-аналитический портал