Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас 269 гостей и 3 зарегистрированных пользователей на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



РЕЛИГИЯ МЕНЯЕТСЯ ВМЕСТЕ С МИРОМ

Печать

Михаил СМИРНОВ

 

светскость и религиозностьРЕЛИГИИ В АРМЕНИИ: После распада Советского Союза пала и советская “национальная идеология”, которая была необходимым базисом для поиска “особого пути” в формировании большой империи. Сегодня создается впечатление, что поиск “особого пути” продолжается. Считаете ли Вы, что законодательные инициативы против пропаганды однополых браков и сплетение Церкви и власти, на фоне противоположных процессов на Западе, могут стать основой для “иной”, “новой российской” цивилизации?

 

Михаил СМИРНОВ: На этот вопрос я не могу ответить односложно, поскольку в нём сочетаются сущности разного порядка, а это предполагает дифференцированное рассуждение.

М.Ю.СмирновВопрос справедливо указывает на идеологему "особого пути" как ставшее уже почти дежурным средство обособления России от остального мира. Известно, что лозунг "особого пути" в истории разных стран и народов не раз выступал прикрытием далеко неблаговидных дел.

Но однозначно отрицательная характеристика этой идеологемы была бы опрометчивой. Концепты "особого пути", "культурного кода", "уникальной цивилизации" и им подобные вырастают на вполне реальном основании исторического опыта того или иного народа. Поэтому, кроме каких-то крикливых конъюнктурных и частных интересов, за ними может стоять и молчаливый фундаментализм массового "социального бессознательного".

А это уже нельзя оценивать поверхностно. Множество людей вполне искренне разделяют идеологему "особого пути", вкладывая в неё память о предках, преемственность поколений, свои традиции и обычаи, которыми невозможно поступиться, не утратив при этом чувства собственного достоинства и убеждения в своей состоятельности.

Упомянутые в вопросе столь разные явления как неприятие однополых браков и "сплетение" религиозных организаций с государством входят в устойчивый набор исторически сложившихся стереотипов российского массового сознания, из чего следует ожидать поддержки значительной частью населения инициатив, переводящих эти стереотипы на законодательный уровень.

Но вряд ли уместно считать такое положение основой, как сказано в вопросе, "новой российской цивилизации". Скорее, традиционализм ориентиров свидетельствует о стремлении (осознанном либо инстинктивном) удержать некую стабильность наличного состояния жизни, избежать радикальных изменений, чреватых непредсказуемыми последствиями. Надо признать, что существующий порядок не то чтобы всех устраивает, но уже "освоен", стал привычным, произошла адаптация к этому порядку. И перспектива очередной "смены вех" и "правил игры", представлений о нормах и ценностях — вызывает понятное отторжение.

В то же время, на мой взгляд, по отношению к советскому прошлому вопрос сформулирован не совсем корректно в терминологическом плане. О Советском Союзе как "большой империи" можно говорить лишь фигурально — тот тип государства, который у нас существовал, ещё не осмыслен в полной мере, но это было нечто иное, чем принято называть империями.

Большие масштабы и многонациональность — ещё не показатели "имперскости". Главное отличие советского государства от империй в том, что его стержнем была идеократия, построенная во многом на социально-утопических началах. Сплочение и удержание всего огромного социального целого осуществлялось на специфической идеологической основе общности мировоззрения (коммунистического) и образа жизни (советского). В то же время, конкретные задачи экономического, социально-политического, культурного существования требовали реализма в их постановке и решении. Пока соответствие и относительная сбалансированность идеологии и практики сохранялись (а это было возможно, поскольку в идеологии присутствовало много положительных и востребованных населением мотивов), сохранялось и единая идеократическая государственность.

Частью баланса была и национальная политика, определявшая для этнического своеобразия народов, входивших в СССР, роль колоритной экипировки единой модели социальной жизни ("национальная по форме, социалистическая по содержанию"). Развитие национальных культур (а оно действительно происходило) осуществлялось под эгидой политико-идеологического единства носителей этих культур.

Долгосрочным такой уклад быть не мог, поскольку унифицирующая идеология рано или поздно переставала отвечать потребностям этнического самосознания, традициям повседневного образа жизни, уровню бытового и экономического бытия разных народов СССР. Добавим сюда и формирование в партийной, государственной и хозяйственной среде советских республик национальных элит с властными амбициями, что тоже способствовало постепенной дезинтеграции страны.

Какое-то время поддерживающим единство фактором была конфронтация (идейная, политическая, военная) с окружающим миром, которая способствовала сплочению населения. Но и этот фактор не был константным, а его искусственное поддержание пропагандистскими усилиями всё больше расходилось с действительным состоянием международных отношений.

В итоге сепаратные, групповые, локальные интересы возобладали над идеологическими скрепами советского государственного конгломерата. Кстати сказать, при распаде СССР идеологема "особого пути" оказалась очень востребованной. Только это было уже множество "особых путей", которыми бывшие советские республики продолжили своё движение в истории. Можно наблюдать как некоторые из них и ныне отстаивают свой "уникальный цивилизационный образ", используя для этого весь арсенал наличных средств, включая религию. Насколько реализуемы такие проекты в глобализированном мире — большой вопрос. Но они существуют и с этим надо считаться.

 

К чему может привести сплетение религии и власти?

Опять позволю себе замечание в терминологической некорректности формулировки, сопрягающей, образно говоря, "сладкое" и "горячее". Религия (любая) основана на мистико-иррациональном состоянии веры в трансцендентные сущности. Власть (любая), если подразумевается политический институт, всегда основана на вполне земных и понятных интересах.

Говоря о ситуации в современной России, можно в чём угодно упрекать политико-административное руководство страны, но только — не в увлечённости сотериологией, эсхатологией, теологией и т. п. Публичное "стояние со свечкой" при храмовом богослужении свидетельствует только о психологическом и ментальном своеобразии властвующих субъектов, но не о пронизанности их политической деятельности религиозным благочестием.

О "сплетении" власти с религией можно говорить только в одном смысле. А именно в том, что религия, помимо исповедания веры, мистических учений и культов, обладает ещё и организационным ресурсом и этот ресурс очень привлекателен для власти. Когда управленческий потенциал власти ограничен, аккуратно скажем, нешироким кругозором и лишь тактическим мышлением её обладателей, тогда и средства подбираются подстать её (власти) умениям. Религиозные организации — они всегда "под рукой", и в их влиянии на население такая власть видит доступный и эффективный инструмент "социального конструирования".

В определённой степени инструментальное использование властью религиозного фактора может быть функционально. Во всяком случае — до той поры, пока форсированная реанимация этого фактора не вступает в явное противоречие с повседневным жизненным миром современного человека. Повторю, что образ союзнического соприсутствия религиозных и политических институтов в нашей стране входит в набор стереотипов российского исторического сознания и даже вызывает у множества людей одобрительное отношение.

Но одобрение вызвано, не в последнюю очередь, ожиданиями от религиозных организаций и их деятелей, так сказать, заступничества перед властью за народ. Когда же оказывается, что происходит противоположное — заступничество Церкви за власть перед народом, то неизбежно начинается девальвация названного стереотипа. А с этим связан и кризис доверия к самим религиозным организациям, их представителям и инициативам. Проще говоря, "сплетение" с властью для религиозных организаций чревато катастрофическими "репутационными потерями".

Замечу, что заслуженная критика и снижение авторитета религиозных организаций вовсе не подрывает религиозности как духовного состояния. Но прежние формы конфессиональной идентичности утрачивают императивный статус. Среди части верующего населения страны начинается искание новой религиозной идентичности.

И у власти в этой ситуации два пути. Либо усилить поддержку тяготеющих к ней религиозных организаций и жёстко ограничить деятельность всех остальных. Либо, в соответствии с конституционно заявленными демократическими принципами, обеспечить подлинный религиозный плюрализм и свободу совести.

Не будучи политологом могу ошибиться, но пока мне представляется, что российская политическая власть избегает (хотя и по разным причинам) полного следования по обоим этим путям. То есть по очереди, пусть и в разной мере, "сигналы" подаются в обе стороны. В такое междупутье по отношению к религии власть поставила себя сама, пытаясь, как некогда любили писать публицисты, "разыграть религиозную карту".

Для современного цивилизованного общества, а Россия всё-таки — именно такое общество, искусственное акцентирование на религии, не отвечающее реальному уровню религиозных потребностей населения (даже самые завышенные показатели не дают больше 10% регулярно практикующих верующих), это деструктивный фактор. Вместо консолидации общества, активизация религиозного присутствия всё больше вносит напряжённость и возрождает казалось бы забытые противоречия. Политизировать религию — относительно легко, а безболезненно справиться с последствиями этого — чрезвычайно трудно, если вообще возможно.

 

В древней и средневековой мифологии ясно выражены идеи мифологемы, что все правители избранники Бога или богов, а священники носители воли Бога или богов. Не считаете ли Вы тенденцию сплетения политических и религиозных институтов влиянием этих мифологем на подсознание политических лидеров и общества в целом, но в современном окрасе?

Да, с оговорками, имея в виду сказанное выше, можно согласиться с названным в вопросе мотивом. Только должен заметить, что феномен сакрализации власти — не злой умысел и не блажь, а объективно необходимое следствие мифоритуального сознания, в системе координат которого этот феномен высокофункционален. Персона властителя важна не сама по себе, а как олицетворение (чувственно-наглядное выражение) ключевых жизненных смыслов. Наивно полагать, что массовое сознание в современном обществе свободно от мифоритуальных установок, которые с неизбежностью воспроизводятся как достаточно эффективные компенсаторы ограниченности социальных и иных возможностей большинства людей.

Другое дело, что наряду с этими установками современное общественное сознание культивирует развившиеся исторически иные формы ориентации в мире — науку, религию, философию, искусство. То есть мифосознание ныне не является безальтернативным и существует, скорее, по принципу дополнительности, заполняя те лакуны бытия, которые не "схватываются" другими формами общественного сознания. При этом фундаментальность мифологического начала и, одновременно, доступность мифоритуальных образов и практик, нередко влекут мифологизацию даже очень рациональных институтов, таких, например, как политика. Но такая же участь может выпасть и религии — мифологизация религии, отношение к ней как магическому средству, маргинализирует мистико-сотериологическое содержание религиозного сознания, замещает это содержание социальным мифотворчеством.

Не знаю, как там насчёт "подсознания политических лидеров" — так глубоко заглядывать я не умею, — но полагаю, что наблюдаемая активная политизация религии это проявление "социального магизма". Спиритуалистическое наполнение религиозных систем большинству их приверженцев неведомо, да и не нужно. А вот инструментальное использование религиозных институтов в социальных целях охотно применяется, в чём обнаруживается уподобление религии магическому предмету (приложишь её к армии — прекратятся неуставные отношения, приложишь к образованию — подрастающее поколение станет старательным и воспитанным, ну и т. д.).

 

В чем корни идентификации национально-этнической принадлежности с традиционной религией в постсоветских странах?

По моим представлениям, массовая идентификация с чем бы то ни было (политическим строем, этносом, религией и др.) определяется доминирующими у людей, составляющих эту массу, жизненными ожиданиями, причём именно такими ожиданиями, которые связаны с фундаментальными потребностями существования — в безопасности, в обеспеченности, в стабильности и благоприятной перспективе жизни. Лейтмотивом идентификационных исканий можно считать стремление человека выйти за пределы своей единичности (а, значит, ограниченности и конечности) и как бы продлить своё бытие в составе совокупного субъекта, который куда более основательно и длительно, чем индивид, существует во времени и пространстве.

Как оказывается, национальная идентичность далеко не в полной мере удовлетворяет этим ожиданиям и устремлённости, поскольку само состояние этнического единства рано или поздно начинает размываться (среди причин — смешанные браки, вынужденное или добровольное сосуществование с иноэтничной средой, социальное и имущественное расслоение внутри этноса и прочие факторы, размывающие этническую целостность). И тогда возникает вполне естественная потребность удержать этническую общность как наиболее понятное, доступное и приемлемое состояние самоидентификации. Религия здесь оказывается мощным средством такого удержания.

В религиозном сознании культивируются смыслы, которые носят отпечаток вечности, незыблемости и истины. Внося такие смыслы в этническое самосознание, человек как бы нейтрализует разрушительные тенденции реального распада (или, скажем мягче, диффузии) этнической идентичности.

Для народов на постсоветском пространстве дополнительным фактором сопряжения этнического с религиозным является отсутствие последовательной социальной политики, ориентированной на их повседневные заботы и нужды. Если социально-государственные институты не выполняют своего назначения служить населению, то возникает потребность в компенсаторе. Религия, безусловно, при всех издержках, обладает компенсирующими возможностями и может стать — согласно подзабытой марксовой формулировке — "духом бездушных порядков" и "сердцем бессердечного мира". Считаю, что поиск идентичности в отождествлении этнического и религиозного — это вынужденное состояние, свидетельствующее о социальной неустроенности и государственном бесчувствии.

 

Считаете ли Вы новые религиозные движения и их культуру естественным продуктом развития секулярного и глобализационного пространства в мире?

Да, конечно. Так называемые НРД возникли не по чьему-либо умыслу, а как результат исчерпанности духовного авторитета исторически сложившихся религиозных традиций, которые оказались неспособны дать убедительные ответы на вызовы глобализирующегося мира.

Кризис того, что подразумевается под "традиционными религиями", вовсе не означал упадка религиозности. Напротив, благодаря секуляризации, понимаемой в широком смысле как перераспределение сфер сакрального в социуме и переориентация религиозных исканий на внутреннее состояние индивидов, религиозная жизнь получила новый импульс. Открылись пути свободного духовного самоопределения, обычными стали религиозный плюрализм и сопутствующая ему религиозная толерантность.

По существу, массовое появление разнообразных НРД стало одним из аспектов переходного состояния при переформатировании религиозной жизни развитых обществ от "принудительного благочестия" под надзором прежних религиозных авторитетов к духовной свободе и многообразию.

Однако ныне, по наблюдению многих исследователей (и моим в том числе), "эпоха НРД" близится к завершению. Они выполнили свою "историческую миссию", ресурсы их воспроизводства сужаются, доктрины (там, где возникло какое-то подобие таковых) оказались ещё менее влиятельны, чем исторические религиозные учения. То есть, естественным образом возникнув, НРД (в том виде как они устоялись за последние десятилетия) также естественно в обозримой перспективе начнут сходить с религиозной сцены.

Но религиозные искания на этом, разумеется, не остановятся. И тогда следует ожидать появления каких-то неведомых ещё новообразований. Будут ли они вызревать в русле вновь активизированных религиозных традиций, или же это будет нечто совершенно неожиданное — пока точно сказать невозможно ибо неясно по каким признакам их опознавать. Однако мир, пусть и неравномерно, меняется. Значит и его религиозная составляющая неизменной не останется.

 

Автор: Михаил Юрьевич СМИРНОВ - доктор социологических наук, кандидат философских наук, доцент кафедры философии религии и религиоведения философского факультета Санкт-Петербургского государственного университета

 

 

Источник: Религии в Армении

Добавить комментарий

Комментарии проходят премодерацию.
Рекомендуем вам пройти процедуру регистрации. В этом случае ваши комментарии будут публиковаться сразу, без предварительной модерации и без необходимости вводить защитный код.
   


Защитный код
Обновить

 Rambler's Top100