Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас 488 гостей и 4 зарегистрированных пользователей на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



КОГНИТИВНОЕ РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ

Печать

Йеспер СЁРЕНСЕН


numenРелигия в сознании: обзорная статья о когнитивном религиоведении


Введение

В последние годы когнитивный подход к изучению культуры в целом и религиозных феноменов в частности стал получать все большую поддержку в академическом религиоведении. Если еще вчера этот подход отстаивало лишь несколько ученых, пусть и весьма значительных, то сегодня его представляют специализированный журнал (Журнал познания и культуры [Journal of Cognition and Culture]) и целый научный институт (Институт познания и культуры [Institute of Cognition and Culture] в Университете Королевы в Белфасте [Queen’s University Belfast]), а в скором времени появится и Международная ассоциация когнитивного религиоведения [International Association of the Cognitive Science of Religion] (открытие которой запланировано на январь 2006 года в г. Орхус)[1].

Но из-за чего весь этот шум? Чем же так привлекателен когнитивный подход к изучению религии? Действительно ли он является по-настоящему инновационным подходом, позволяющим получить новые результаты и решить вечные проблемы? Или же это всего лишь новейший научный тренд, пришедший на смену семиотике, постструктурализму или культурологии? В данной статье мы покажем, что когнитивная наука на самом деле предлагает нам поистине новый и многообещающий подход к объяснению религиозных феноменов. Рассматривая как старые, так и новые проблемы посредством современных теорий и методов, когнитивная наука позволяет религиоведению выйти из инертного состояния, навязанного постмодернистским солипсизмом. Кроме того, когнитивный подход – это вовсе не тренд. Несмотря на очевидную новизну для религиоведения, когнитивная наука все же является общепризнанной междисциплинарной программой с собственными специфическими методологическими и теоретическими традициями.

Прежде всего, я намереваюсь рассмотреть две основные проблемы и попытаться обозначить некоторые метатеоретические принципы. После этого я проведу обзор исследований, выполненных в рамках двух обширных областей: природы религиозных понятий и природы религиозного поведения. К сожалению (для обозревателя), когнитивное религиоведение уже является достаточно широким направлением, изучающим множество проблем посредством все большего числа методов. Это означает, что многие очень важные и актуальные работы останутся вне поля нашего внимания, а остальные не получат того подробного освещения, которого они заслуживают. Достойным сожаления примером подобного упущения является возрастающее количество литературы, посвященной эволюционным аспектам религии, т.е. тому, как когнитивное развитие детей влияет на трансмиссию религиозных понятий и практик[2]. Эта сфера исследований требует отдельного подробного рассмотрения, поскольку роли эволюционных факторов уделялось слишком мало внимания в традиционных теориях религии.


Две проблемы и пять принципов

Многие проблемы, к которым впервые обратилось когнитивное религиоведение, задолго до того получили признание в сравнительном религиоведении: почему религия встречается во всех человеческих культурах и каковы причины явного повторения специфических религиозных феноменов? Независимо от того, погружаемся ли мы в глубины истории с помощью текстов или археологических данных или странствуем по отдаленным регионам земного шара, мы видим, что религии и эквивалентные им идеи и практики все время воспроизводятся: существование сверхчеловеческих агентов (например, богов, духов, предков, знающих человеческие судьбы и способных на них воздействовать); рассказы о сотворении мира этими сверхчеловеческими агентами; злые духи или колдуньи, стремящиеся навредить людям болезнью или несчастьями; власть религиозных экспертов [religious specialists] как над благосклонными, так и над недоброжелательными сверхчеловеческими агентами; специфические типы деятельности, такие как жертвоприношение или одержимость духами, предполагающие участие сверхчеловеческих агентов; представления о том, что некий компонент человека продолжает жить после смерти его тела. Это всего лишь маленький пример возможного перечня кросс-культурной рекурренции религиозных феноменов.

Вопросы (а) об универсальности религии и (б) о рекуррентности религиозных феноменов занимали центральное место в религиоведении с самого момента его возникновения в XIX веке. Также предпринимались многочисленные попытки на них ответить. Однако методы и теории, посредством которых когнитивный подход решает указанные вопросы, существенно отличаются от этих попыток, в значительной степени из-за лежащих в их основе метатеоретических принципов. Данные метатеоретические принципы можно свести к следующим пяти положениям, общепризнанным в когнитивном религиоведении.

Во-первых, чтобы понять религию, нам нужны объяснительные теории. Даже если попытка понять религиозные феномены в их локальном культурном и историческом контексте сама по себе похвальна, она не может быть единственной целью научного исследования религии. Мы должны рассматривать общие вопросы, упомянутые выше, а это невозможно осуществить посредством локальных интерпретаций. Кроме того, объяснительные теории не только позволяют обращаться к таким общим вопросам, но также обогащают частные интерпретации, предоставляя им более прочное терминологическое основание и открывая новые потенциальные пути исследования. Всякая интерпретация зависит от теории, и чем точнее теории, тем лучше. Таким образом когнитивное религиоведение не отрицает роль интерпретации в академическом религиоведении, а просто пытается восстановить равновесие, настаивая на необходимости объяснительных теорий[3].

Во-вторых, научное изучение религии требует «разделения» самого понятия «религия» на составляющие. В основе предшествующих попыток объяснения религии лежало стремление отыскать «волшебную пулю», т.е. одну единственную теорию, которая объясняла бы все религиозные феномены. Независимо от того, рассматриваем ли мы религию субстантивно (например, как объяснение мира) или функционально (например, как средство, уменьшающее чувство тревоги), эмпирические исключения всегда очевидны (например, религиозные понятия, которые вызывают больше вопросов, чем дают ответов, или религиозные действия, приводящие к беспокойству). Вместо этого нам следует отдавать себе отчет в историческом и ненаучном характере происхождения термина «религия», но не для того, чтобы избавиться от него, а чтобы признать, что религия является синтетической категорией, охватывающей широкий круг феноменов. Эти феномены нужно рассматривать по отдельности, чтобы создать объяснительные теории, и только потом соединять их для изучения возможных между ними взаимосвязей[4].

В-третьих, «рефракция» [refraction] религии означает, что религиозные феномены можно изучать посредством методов, используемых для изучения феноменов нерелигиозных. Таким образом религиозные понятия – это разновидность понятий, ритуальное поведение – разновидность поведения, а структура религиозной группы – один из видов групповых структур и т.д. Исследуя особенности (если таковые вообще имеются) религиозных понятий, мы должны понимать, что свойственно понятиям в целом: как они запоминаются, передаются, производятся, систематизируются и т.п. Итак, в противоположность призывам к использованию специальных или герменевтических методов, когнитивное религиоведение помещает религиоведение в более широкий научный контекст и подчеркивает, что религиозные феномены опираются на те же когнитивные механизмы, что и другие феномены человеческого существования[5].

В-четвертых, когнитивное религиоведение занимается поиском каузальных механизмов или процессов, лежащих в основе видимых проявлений религии. Чтобы предотвратить превращение кросс-культурных и сравнительных исследований религиозных феноменов в бесполезный и поверхностный список наблюдаемых явлений, мы должны проводить классификации, опираясь на объяснительные теории, описывающие стоящие за этими явлениями каузальные процессы. Такой подход позволяет нам решить проблему универсальности (тот факт, что некоторые феномены, несмотря на их широкую распространенность, встречаются не везде). Универсальными являются только базовые механизмы и процессы, тогда как возникновение специфического феномена в определенное время и в определенном месте зависит от других, контекстуальных факторов. По аналогии мы можем объяснять возможные звуковые образы человеческого языка, обращаясь к лежащим в их основе когнитивным и психологическим механизмам. Но осваивая звуки определенного языка, человек будет актуализировать только некоторые из этих возможностей, в то время как другие станут практически неподдающимися изучению на более позднем этапе. Таким образом, даже если механизмы являются универсальными, феномены не должны быть таковыми. Кроме того, обращение к базовым каузальным механизмам позволяет создавать более точные и последовательные научные классификации. Мы сможем увидеть, что феномены, разделенные в настоящее время на различные категории, являются продуктами одних и тех же механизмов, и понять, что феномены, сгруппированные вместе на основании поверхностного сходства, опираются на совершенно разные механизмы[6].

В-пятых, все ученые, занимающиеся когнитивным религиоведением, соглашаются (и в этом нет ничего удивительного), что когнитивная система человека –подходящее начало для объяснения религии, даже несмотря на горячие споры о том, действительно ли она является единственным важным каузальным фактором. Религия указывает на определенные типы человеческого поведения и представлений, и когнитивная система человека – это необходимый (даже если не достаточный) элемент в любом объяснении религии. Как и в случае со всеми остальными культурными феноменами, нет религии без человеческого познания, а потому довольно странно, что созданием теорий, подобающим образом учитывающих его роль, столь длительное время пренебрегали.

 

Когнитивное изучение религиозных верований

Религиозные традиции обычно определяются верованиями, которых, предположительно, придерживаются так называемые «верующие». Даже если акцент на концептуальной стороне религии преувеличен и поведение играет более важную роль, чем принято думать, не вызывает сомнений, что определенные разновидности представлений характеризуют религию. С тех пор как Тайлор предложил свой знаменитый минимум определения религии как «веры в существование сверхъестественных существ», большинство определений сосредотачивалось на том факте, что религии содержат указания на особых существ, которые не принадлежат естественному, эмпирического миру. В соответствии с тем акцентом, который когнитивное религиоведение делает на основополагающих механизмах, оно стремится объяснить, каким образом религиозные представления отличаются от прочих представлений и как это отличие может сказаться на их запоминании и передаче.

В ряде программных статей 1980-х и 1990-х годов французский антрополог Ден Спербер выстроил подход, сосредотачивающий внимание на различных способах распространения представлений. Эта эпидемиология репрезентаций [epidemiology of representations] имеет трехчастную структуру: во-первых, мы должны провести различие между публичными [public] и ментальными репрезентациями [mental representations] в процессе коммуникации. Если ментальные репрезентации – состояния сознания, разделяемые участниками коммуникационного процесса, то публичные репрезентации являются доступной извне частью коммуникации (звуками, изображениями, чернилами на бумаге). Спербер утверждает, что между публичными и ментальными репрезентациями нет причинной связи, а потому из первых нельзя вывести смысл сообщения. Между тем, смысл конструируется в когнитивном процессе, в котором получатель извлекает максимальную величину релевантных значений из минимальной входной информации. Во-вторых, этот конструирующий процесс происходит посредством активации ряда ментальных механизмов, производящих при запуске определенные типы умозаключений. Таким образом успешная коммуникация использует публичные репрезентации, с их способностью инициировать возникновение умозаключений в когнитивной системе получателя, приводящих, по всей видимости, к ментальному состоянию, более или менее сходному с состоянием отправителя. В-третьих, поскольку роль публичных репрезентаций заключается в активации ментальных процессов, целесообразно изучать культурный успех [cultural success] индивидуальных репрезентаций как функцию их способности производить у людей релевантные умозаключения. Следовательно, репрезентации можно изучать как эпидемиологический феномен, т.е. как дифференциальное распределение определенных репрезентаций среди населения. Репрезентации, которые запускают нашу когнитивную систему, с большей вероятностью запоминаются и передаются и, соответственно, будут широко распространены[7].

Применяя эпидемиологический подход к изучению религиозных представлений, антрополог Паскаль Буайе утверждает, что только понимание работы нашей когнитивной системы может позволить нам понять происхождение и повторение религиозных феноменов. В рамках классического религиоведения исследуются именно публичные репрезентации, задействованные в коммуникационном процессе. Неспособность признать важность основополагающей когнитивной обработки привела к чрезмерному акценту на «экзотическом» характере религии. Религии изобилуют действующими на расстоянии колдуньями, вездесущими богами и слышащими статуями, но как и другие публичные репрезентации, эксплицитные религиозные представления недостаточны для определения ментальных репрезентаций, которые они порождают. Из этого следует, что получатели обогащают информацию, приобретенную посредством умозаключений, за счет особых когнитивных механизмов. Таким образом Буайе утверждает, что религиозные репрезентации – это частный случай репрезентаций, соединяющий эксплицитные минимально контринтуитивные [minimally counterintuitive] аспекты, которые легко запоминаются, с имплицитными интуитивными аспектами, которыми удобно оперировать.

Это различие между интуитивными и контр-интуитивными (counter-intuitive) репрезентациями основывается на тщательных исследованиях в области эволюционной и кросс-культурной психологии, свидетельствующих в пользу гипотезы, согласно которой когнитивная архитектура человека является «домено-специфический» [“domain-specific”[8]]. Таким образом человеческое познание представляет собой скорее набор более или менее самостоятельных механизмов, специализирующихся на обработке особых видов информации, а не универсальным механизмом, обрабатывающим все виды информации и решающим любого рода задачи посредством одних и тех же общих средств. Домено-специфическая интерпретация человеческого познания подкрепляет точку зрения, согласно которой наше имплицитное миропонимание подразделяется на ряд онтологических полей [ontological domains]. Услышав, что выдуманное слово «хучит» [“huchit”] – это ЖИВОТНОЕ, мы автоматически приобретаем ряд ожиданий: у него есть физическое тело; оно рождено от другого «хучита»; оно может самостоятельно передвигаться; оно состарится и умрет и т.д. Вся эта информация не должна быть эксплицитной. Подобным же образом у нас есть интуитивные ожидания по отношению к таким предметным сферам, как ОБЪЕКТ, АРТЕФАКТ, РАСТЕНИЕ и ЧЕЛОВЕК, поскольку это делает наше повседневное взаимодействие с миром более быстрым и предсказуемым. Следовательно, интуитивная онтология – не научно обоснованное знание, а результат эволюционного развития эвристических механизмов[9].

Буайе утверждает, что для успешных религиозных понятий характерно или нарушение домено-специфических интуитивных умозаключений или переход ограниченного числа умозаключений из другой онтологической области. Репрезентации предков, призраков и духов являются примером онтологического нарушения. Все они противоречат интуитивному ожиданию, согласно которому ЧЕЛОВЕК обладает физическим телом, что и привлекает к ним внимание, если не делает их совершенно противоестественными. Однако все эти репрезентации сохраняют большое количество интуитивных свойств. Предполагается, что они воспринимают мир, обладают некими представлениями и согласно с этими представлениями действуют. Соответственно, предков, призраков и духов можно уговаривать, принуждать или обманывать. Одним словом, с ними можно взаимодействовать практически так же, как мы взаимодействуем с другими человеческими существами. Примеров перехода из другой онтологической области существует много. Просто вспомните о слышащих статуях или о магическом лечении словом. Здесь происходит перенос характеристик человеческой активности (agency) на сущности, которые в обычных условиях попадают в категорию, подобной активностью не обладающую (ОБЪЕКТ, АРТЕФАКТ и РАСТЕНИЕ). Однако в большинстве случаев такое нарушение или перенос минимальны и наше общение строится почти целиком на интуитивных допущениях.

Отсюда не следует, что люди не могут придумать религиозные понятия, не руководствуясь этими правилами. Отсюда следует только то, что минимально контринтуитивные понятия являются когнитивно оптимальными, а значит, при прочих равных условиях, с большей вероятностью будут успешно распространяться. Таким образом теория минимально контринтуитивных религиозных понятий объясняет повторение определенных видов религиозных понятий во всех религиозных традициях результатом отбора. Религиозные традиции таковы, каковы они есть, потому, что процесс распространения эффективно отсеивает или трансформирует не являющиеся когнитивно оптимальными понятия[10].

Если религиозные понятия характеризуются именно минимальной контринтуитивностью, то что отличает их от понятий вроде Микки Мауса? Микки Маус сочетает в себе интуитивные элементы с привлекающими внимание нарушениями или переносами, но даже самый невнимательный наблюдатель заметит, что Микки Маус – не религиозный агент. Почему это так? Одна из гипотез ищет ответ в той роли, которую играют агенты [agents]. Людям, как убедительно показывают документальные источники, свойственно искать агентов в окружающем их мире, будь то лица в облаках или следы на песке. Но не все агенты одинаково значимы. Зачастую мы представляем агентов, которые либо являются антропоморфными, либо обладают похожим на человеческое сознанием. Даже если боги, духи или предки не обязаны выглядеть как мы, они всегда мыслят как мы. Это важно, поскольку из-за социальной природы Homo sapiens репрезентации другого человеческого сознания влекут за собой множество возможных умозаключений. Существенной составляющей подобного социального познания являются механизмы так называемой «теории сознания» [“theory of mind”[11]], благодаря которым мы воспринимаем других людей как «зеркальное отражение» нас самих: как агентов, обладающих (ограниченной) способностью воспринимать окружающий мир, основываясь на которой они образуют (потенциально некорректные) представления, мотивирующие их действия. Мы постоянно ищем информацию, которая позволит нам понять, что другие люди воспринимают, знают и представляют, поскольку она поможет нам понять и предсказать их поведение.

Два момента отличают религиозных агентов от Микки Мауса. Во-первых, предки, духи и боги интересуются социально значимой информацией. Мы общаемся именно с теми богами (т.е. с «популярными богами» [“popular gods”]), которых интересует, что их «последователи» делают и о чем думают. Во-вторых, в противоположность обычным людям, сверхчеловеческие агенты обладают более или менее неограниченным доступом к социально важной информации. В отличие от Микки Мауса, боги знают, изменяем ли мы своим супругам, крадем ли у соседей, даже если никому другому это не известно. Именно поэтому они становятся чрезвычайно важными социальными партнерами, а не просто художественными образами[12].

Согласно второй гипотезе, различие между Микки Маусом и религиозными агентами заключается в их соответствующем метарепрезентационном содержании. Метарепрезентации – это репрезентации репрезентаций или представления о представлениях. Если Микки Маус обладает метарепрезентацией «Микки Маус – мультипликационный персонаж», что служит основой для всех остальных репрезентаций, то метарепрезентации сверхчеловеческих агентов так или иначе указывают на их реальность. Например, в мифах метарепрезентации предков могут выглядеть как «то, чем мы станем после смерти», что естественно наделяет их совершенно отличным от Микки Мауса статусом. Но статус метарепрезентации не бесспорен. Когда религиозные деятели превращаются в персонажей культурной легенды (как в случае с нордическими богами), это можно объяснить трансформацией обосновывающей метарепрезентации из реальной в легендарную. Данный факт указывает на то, что метарепрезентации тесным образом связаны со структурами власти и, если речь идет о религии, с религиозной властью, независимо от того, в чем она заключается – в священном тексте, в религиозном институте или же в конкретном человеке[13].

Третья гипотеза сосредотачивается на той роли, которую играют практики в целом и ритуальные практики в частности в процессе верификации сверхчеловеческих агентов. В общем, Микки Маус не является религиозным агентом, поскольку нет практик, позволяющих проверить представления о его влиянии на мир. Соответственно, наиболее эффективный способ верифицировать существование свехрчеловеческого агента – создать социальные ситуации, в которых, как предполагается, этот агент действует или же подвергается воздействию. Тестовыми случаями, иллюстрирующими данную точку зрения, являются понятия вроде Санта Клауса или Зубной Феи. Основываясь на вышеизложенном аргументе, можно предсказать, что дети, чьи семьи совершают сопряженные с этими агентами действия (дарение подарков и т.п.), с большей вероятностью будут приписывать им верифицирующие метарепрезентации, чем дети, семьи которых не принимали участия в подобных практиках[14].

Потенциально эти три гипотезы взаимно дополняют друг друга. Обычно сверхчеловеческие агенты – это социально заинтересованные стороны с неограниченным доступом к знаниям; их метарепрезентации говорят о них как о реальных и значимых агентах; наиболее эффективным способом создания таких метарепрезентаций являются социально организованные действия с участием свехрчеловеческих агентов в качестве либо действующих лиц, либо объектов воздействия.


Религия, традиция и концептуальные системы

Некоторые читатели, вероятно, зададутся вопросом, в какой степени описанные выше механизмы могут объяснить очевидную систематичность некоторых религий и историческую структуру тщательно разработанных теологий. Одним словом, являются религиозные традиции в действительности всего лишь более или менее случайными соединениями когнитивно оптимальных понятий или мы сталкиваемся с культурным «эффектом храповика», стабилизирующим религиозные новшества и создающим возможность кумулятивного построения религиозной традиции[15]?

Единого ответа здесь нет. Некоторые утверждают, что культура в общем и религия как некая традиция – эпифеномены, не оказывающие никакого причинного воздействия. Выступая в защиту этой точки зрения, психолог Джастин Барретт продемонстрировал, что в стрессовых ситуациях люди зачастую делают умозаключения, резко противоречащие их эксплицитным теологическим убеждениям, и в действительности откатываются к интуитивным представлениям. Такое различие между эксплицитными теологическими представлениями и имплицитной теологической некорректностью [theological incorrectness] выдвигает на первый план вопрос о том, можем ли мы понять поведение, исходя из доктринальных положений религиозных систем. С другой стороны, формирование религиозных традиций, вероятно, объясняется образованием гильдии религиозных экспертов в конкретных исторических обстоятельствах. Чтобы сохранять привилегированное положение, духовенство вынуждено защищать себя от конкуренции и удерживать власть. Модернизируя ортодоксальные взгляды, можно регулировать вход в группу (допуская только тех, кто прошел правильное обучение), отличать законно обладающих властью (защищая религиозную власть) и контролировать единообразие доктрин в различных географических областях (управляя бóльшими социальными группами). Следовательно, формирование религиозных доктрин связано скорее с когнитивными системами, лежащими в основе процесса формирования социальных групп, чем с семантическим содержанием самих доктрин[16].

Тем не менее против вышеприведенного довода можно выдвинуть два возражения. Во-первых, является ли интуитивный характер умозаключений, сделанных в стрессовых ситуациях, по-настоящему адекватным индикатором значимости доктринальных систем? Во-вторых, действительно ли имеет смысл противопоставлять интуитивное знание сложным теологическим системам или же нам стоит изучать значение религиозных традиций в менее последовательных и более широко распространенных культурных концептуальных системах?

Обращаясь к первому вопросу, антрополог Харви Уайтхаус подчеркивает важную роль эксплицитных религиозных понятий в человеческом поведении в целом и в способности усваивать новые понятия в частности. Даже если люди склонны прибегать к интуитивному мышлению в стрессовых ситуациях, большую часть времени они мыслят, не испытывая когнитивного давления. Напротив, у них есть возможность обдумать религиозные представления и в соответствии с ними спроектировать линии дальнейшего поведения. Кроме того, поскольку большая часть культурных знаний распределяется между разного рода людьми (некоторые – ядерные физики, другие – плотники), усвоение новых понятий происходит с разной скоростью. Несмотря на то, что минимально контринтуитивные понятия могут являться составной частью оптимального субстрата религиозной трансмиссии, усвоение новых религиозных понятий часто требует значительных когнитивных усилий и высокого уровня мотивации. Опираясь на опыт полевой работы в Папуа – Новой Гвинее и теории человеческой памяти, Уайтхаус утверждает, что трансмиссия таких когнитивно затратных религиозных представлений скорее всего будет принимать одну из двух форм. В «модусе доктринальной религиозности» [“doctrinal mode of religiosity”] сложные религиозные репрезентации передаются в процессе длительного ритуального повторения, переводящего доктринальные учения в семантическую память. Семантической памятью называется деконтекстуализированное и эксплицитно схематическое знание, и Уайтхаус утверждает, что трансмиссия такого рода религиозного знания приводит к ряду последствий: (а) она зависит от частых повторений, а потому рискует привести к «эффекту скуки» [“tedium-effect”], при котором люди теряют мотивацию из-за излишних и однообразных действий (чтобы противостоять этой тенденции, нужно находить специальные средства); (б) успешная трансмиссия эксплицитных доктринальных идей зависит от искусных ораторов, которые в свою очередь укрепляют представления о религиозном лидерстве; (с) тесная взаимосвязь между религиозными лидерами и религиозной доктриной требует частых «ортодоксальных проверок» [“orthodoxy checks”], гарантирующих, что верующие исповедуют правильное учение, и создания компетентных централизованных органов, чтобы их контролировать; (д) благодаря частому повторению память о ритуальной практике становится имплицитной, что в свою очередь, препятствуя индивидуальным интерпретациям, увеличивает потенциал выживаемости вероучения; (е) опираясь на деконтекстуализированную семантическую память, доктринальный модус способствует образованию анонимных религиозных сообществ, распространяющих учение посредством прозелитической деятельности.

В «имагинативном модусе религиозности» [“imagistic mode of religiosity”] трансмиссия религиозного знания в большей мере эксплуатирует эпизодическую память. Эпизодическая память является чрезвычайно контекстно-зависимой, поскольку она связана с конкретным опытом субъекта. Уайтхауc утверждает, что трансмиссия, основывающаяся на этой системе памяти, приводит к совершенно иной религиозной морфологии: (а) эпизодическую память активируют нечастые и эмоционально насыщенные ритуальные практики; (б) это вынуждает участников интерпретировать ритуальные действия посредством спонтанной экзегетической рефлексии (СЭР) [Spontaneous Exegetical Reflection (SER)][17]; (с) поскольку СЭР зачастую уникальна, нет ортодоксального вероучения; (д) из-за упора на трансмиссию посредством групповой практики активное религиозное лидерство, опирающееся на устно передаваемое откровенное знание, трудно установить; проверки вероучения не нужны, а прозелитизм невозможен; (е) вместо широко распространенных анонимных сообществ, интенсивное эмоциональное возбуждение во время редких ритуалов приводит к образованию малых социальных групп с крепкими внутригрупповыми связями, основывающимися на общем опыте чрезвычайно эмоционально насыщенных ритуальных испытаний[18].

Следует иметь в виду, что Уайтхаус не говорит, что конкретные религии принадлежат либо к одному, либо к другому модусу. Теория модусов религиозности скорее определяет две точки притяжения в культурной трансмиссии, каждая из которых специфически влияет на социальную морфологию. Отдельная религиозная традиция с наибольшей вероятностью будет содержать обе эти точки, но одна из них может стать превалирующим модусом трансмиссии религиозных представлений. Данная теория заслуживает внимания со стороны религиоведов, поскольку она не только пытается объяснить трансмиссию «неоптимальных» идей и понятий, но и предсказывает взаимосвязь религиозных представлений как с социальной морфологией (размер группы, тип лидерства и т.д.), так и с вероятными историческими траекториями[19].

Обращение к вопросу о взаимосвязи между интуитивными репрезентациями и широко распространенными понятиями подчеркивает спорную роль, которую понятие «культура» играет в исследованиях человеческого познания. Если предполагаемая эпидемиологическим подходом программа в основном считает культуру эпифеноменом, не оказывающим никакого причинного воздействия, другие авторы менее охотно отбрасывают этот объяснительный уровень и, напротив, делают акцент на тесной взаимосвязи между устойчивыми концептуальными, семиотическими и социальными структурами с одной стороны и универсальными когнитивными способностями – с другой. Я называю этот проект «иммунологией культурных систем» [“immunology of cultural systems”], дополняя эпидемиологическую программу попыткой описать, как предустановленные концептуальные модели селективно влияют на распространение новых понятий. Таким образом когнитивных систем и прагматичных контактов недостаточно для того, чтобы объяснить, почему некоторые контринтуитивные репрезентации являются культурно успешными (например, широко распространенными), а другие терпят неудачу[20].

Если в общем соотношение культуры и познания довольно широко обсуждается – в том числе в антропологии, лингвистике и психологии, – то в связи с изучением религиозных понятий данная проблематика поднимается значительно реже. Опираясь на лингвистические исследования категоризации, метафоры и концептуального смешения [conceptual blending], некоторые ученые сосредотачивают внимание на значении основополагающих схематических структур в культурных концептуальных системах и на том, как конкретные понятия «встраиваются» в бóльшие теоретикоподобные [theory-like] концептуальные области. Утверждают, что значение понятий определяется не только вызываемыми ими интуитивными умозаключениями, но и своими, зачастую иерархическими, отношениями с другими понятиями. Следовательно, сложившаяся экология представлений в конкретной популяции сама достигает определенной степени стабильности. Также не стоит рассматривать религиозные понятия исключительно в связи с другими религиозными понятиями или эксплицитными теологическими системами. Религиозные понятия являются частью гораздо бóльших и относительно устойчивых кластеров взаимодополняющих понятий с базовыми схемами, обуславливающими широкий спектр понятий и форм поведения. Так, в западном мире понятие греха не только определяется христианской теологической доктриной, известной немногим избранным, но и пронизывает другие культурные сферы, такие как театр, литература и изобразительное искусство, и становится частью обыденного повседневного языка. Более того, специальные понятия (например, греха, раскаяния и искупления) соединяются в устойчивых нарративах, которые не только структурируют религиозные мифы, но и служат каркасом индивидуального опыта, а также придают ему смысл. Таким образом долговременная автобиографическая память зачастую предстает в виде уже сложившихся нарративных структур, даже если маловероятно, что сама память хранится в форме нарратива[21].

При рассмотрении религии в связи с общими концептуальными структурами становится крайне значимой роль базовых схем и сложившихся концептуальных карт. Опираясь на теорию концептуальной метафоры, разработанную Лакоффом и Джонсоном, некоторые ученые утверждают, что мы можем извлечь фундаментальные концептуальные структуры, определяющие мышление и религиозные нововведения в конкретном культурном контексте. Религиозная концептуализация является творческим процессом, смешивающим различные онтологические и концептуальные области, но жизнеспособность новообразованных понятий, по-видимому, сильно зависит от степени, в которой она приспособляется к уже устоявшимся концептуальным метафорам и широко распространенным культурным схемам. Таким образом люди понимают новые понятия в свете уже сложившейся концептуальной структуры. Эти базовые метафоры и схемы чувствительны к культурным различиям, но следует подчеркнуть, что данный факт не свидетельствует в пользу культурного релятивизма. Наша концептуальная система ограничена нашим физическим взаимодействием с окружающей средой. Так, почти несомненно, что люди во всех культурах имеют когнитивную схему ВМЕСТИЛИЩЕ и, вполне вероятно, что такая базовая схема часто используется для представления пространственных трехмерных отношений, как в буквальном смысле, так и метафорически. Однако степень этого использования значительно варьируется. Но хотя культурные концептуальные системы различны, они формируются на одном и том же основании, с помощью одних и тех же когнитивных принципов[22].

Итак, даже если большинство религиоведов-когнитивистов сходится в том, что трансмиссия религиозных представлений подвергается селективному процессу, основанному на когнитивном механизме, существуют разногласия относительно: (а) той роли, которую в трансмиссии идей играют более систематизированные структуры религиозных понятий; (б) влияния на реальное поведения; (с) образования социальных структур. Одна из целей когнитивного религиоведения – разработать точные гипотезы, которые можно проверить, и затем, будем надеяться, достичь более ясного понимания взаимосвязи между индивидуальными когнитивными процессами, формированием культурных паттернов понятий и поведения и социальной структурой.


(Jesper Sørensen. Religion in Mind: A Review Article of the Cognitive Science Of Religion // Numen. – Vol. 52 (2005). – P. 465-494. Пер. с англ. и прим. К. Дараган, Т. Малевич, ред. И. Анофриева)


Окончание следует…



[1] Сайт Института познания и культуры: www.uqb.ac.uk/icc/. Сайт четырехгодичного проекта «Религия, познание и культура» в Орхусском университете (Дания): www.teo.au.dk/en/research/current/cognition. Сайт Международной ассоциации когнитивного религиоведения: http://www.iacsr.com/ 

[2] Например, см.: Bering (2005); Bering and Björklund (2004); Bering and Shackelford (2004); Kelemen (1999 and 2004); Kelemen and DiYanna (2005); Rosengren et al. (2000).

[3] Соотношение интерпретации и объяснения обсуждается в следующих работах: Bloch (1998); Lawson and McCauley (1990); Pyysiäinen (2004); Sperber (1996).

[4] О расщепленном понятии «религия» см.: Atran (2002); Boyer (1996, 2001); Hinde (1999). Критический анализ старых теорий проводят Буайе, Лоусон и Макколи, см.: Boyer (1993a, 2001); Lawson and McCauley (1990).

[5] Atran (2002); Boyer (1994, 2001); Lawson and McCauley (1990).

[6] Boyer (1992, 1994, 2001).

[7] Статьи, посвященные эпидемиологии репрезентаций, содержатся в следующем сборнике: Sperber (1996). О значимости когнитивной релевантности для теории коммуникации пишут Спербер и Уилсон, см.: Sperber and Wilson (1995).

[8] Встречаются и другие переводы данного термина на русский язык: «предметно-ориентированный», «проблемно-зависимый», «специфический», «содержательно специализированный» и пр. (Прим. пер.)

[9] Литература, посвященная домено-специфическому познанию, обширна, но мы можем порекомендовать следующие антологии, затрагивающие в том числе вопросы о культуре и религии: Hirschfeld and Gelman (1994); Sperber, Premack and Premack (1995).

[10] Помимо Буайе (Boyer 1994, 2001, 2002), особое внимание контринтуитивным свойствам религиозных понятий уделяет Пюсиайнен (Pyysiäinen 2001, 2002, 2004). Кросс-культурные экспериментальные исследования, подтверждающие положительный отбор контринтуитивных понятий, описывают Буайе и Рэмбл, см.: Boyer and Ramble (2001).

[11] Возможны другие переводы данного термина: «теория разума», «модель психического», «теория психики» и др. (Прим. пер.)

[12] Теория религии, основанная на когнитивной значимости анимизма и антропоморфизма, впервые была разработана Гатри (Guthrie 1993, 2002). На важности механизма обнаружения человеческой активности [agency] для религии в дальнейшем настаивает Барретт (Barrett 2000, 2004). Теорию свехрчеловеческих агентов, обладающих неограниченным доступом к важной информации, развивает Буайе (Boyer 2001).

[13] Особое внимание роли метарепрезентаций уделяют Пюсиайнен (Pyysiäinen 2004) и Атран (Atran 2002).

[14] Важность сверхчеловеческой активности в ритуальных практиках подчеркивают Лоусон и Макколи, см.: Lawson and McClauley (1990); McClauley and Lawson (2002). О значении ритуального поведения для обоснования веры в специфических сверхчеловеческих агентов говорит Сёренсен, см.: Sørensen (2000b, and forthcoming a).

[15] Томаселло (Tomasello 1999) использует термин «эффект храповика» для описания такого культурного развития, которое (а) нельзя аннулировать без серьезных последствий, (б) приводит к кумулятивному развитию.

[16] Barrett (1999, 2004). О теологической некорректности [Theological Incorrectness] также говорят Буайе (Boyer 2001) и Слоун (Slone 2004). Кроме того, Буайе (Boyer 2001) анализирует формирование религиозных гильдий.

[17] Уайтхаус определяет спонтанную экзегетическую рефлексию как «стремление участников осмыслить эмоционально насыщенные ритуальные опыты» (Richert R.A., Whitehouse H., Steward E. Exegesis for high- and low- arousal rituals: Cognition beyond intuition. Unpublished manuscript. 2005) (Прим. пер.)

[18] Принципы теории религиозности наиболее систематично раскрываются в следующих работах Уайтхауса: Whitehouse (2000, 2004a, and 2004b).

[19] Теория модусов религиозности подверглась критике и тщательному анализу во множестве работ, связанных с антропологией (Journal of Ritual Studies 16(2), Whitehouse and Laidlaw 2004), историей (Alles 2004, Ketola 2004, Paden 2004, Vial 2004, Whitehouse and Martin 2004, Wiebe 2004) и когнитивной наукой (Whitehouse and McCauley 2005).

[20] Sørensen (2004).

[21] О соотношении познания и культуры (когда последняя понимается как объяснительный уровень) пишет Йенсен, см.: Jensen (2002). Религиозные понятия, образующие экологию репрезентаций, рассматривает Молли, см.: Malley (1995, 1997). О религиозных понятиях как о комплексе понятий, связанных с космологическими представлениями, см.: Keller и Lehman (1993). Взаимосвязь между долговременной памятью и нарративными структурами анализирует Блох, см.: Bloch (1998). Посреднической функции нарративов между культурой и познанием посвящены работы Йенсена и Сёренсена, см.: Jensen (2002); Sørensen (2004).

[22] О теории метафоры см.: Johnson (1987); Lakoff (1987); Lakoff and Jonson (1980). Применение теорий метафоры и схем к изучению религии обсуждается в следующих работах: Hanks (1990); Keesing (1993); Sørensen (2000а, 2000b, 2002, and forthcoming а). Взаимосвязь между описанными когнитивными подходами является спорной, подробнее см.: Geertz (2004).


Источник: Религиозная жизнь

Добавить комментарий

Комментарии проходят премодерацию.
Рекомендуем вам пройти процедуру регистрации. В этом случае ваши комментарии будут публиковаться сразу, без предварительной модерации и без необходимости вводить защитный код.
   


Защитный код
Обновить

 Rambler's Top100