Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас 182 гостей и 3 зарегистрированных пользователей на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



"НАУЧНЫЙ ЭТОС" И ПСЕВДОНАУКА

Печать

Алексей АППОЛОНОВ

 

...Заключительные замечания к случаю профессора К. М. Антонова

 

Не желая обсуждать со мной вопросы «принципиального характера» (в силу моей склонности к «передержкам, натяжкам, переходам на личности») и указывая, что мне не следует ожидать разговора «по существу», профессор К. М. Антонов, тем не менее, почему-то решил написать очередной ответ, чтобы обсудить «несколько моментов, которые кажутся существенными». Да-да, именно так: «Не желая говорить с Вами по существу, я скажу Вам пару слов по существу». Однако ничего нового «по существу» профессор К. М. Антонов не сказал, воспроизведя в очередной раз весь набор своих старых тезисов: «мой оппонент не понимает, о чем пишет, а аргументация его плоха», «этос – конституирующий элемент науки», «с помощью своего метода я совершил важные открытия, но вам о них не расскажу» и «наука включает богословие и метафизику».

Ладно, я тоже, следуя примеру профессора К. М. Антонова, скажу о том, что представляется существенным для меня.

1. Еще в своей рецензии на статьи профессора К. М. Антонова я задал ему риторический, по сути дела, вопрос: почему он в качестве обязательной литературы предлагает своим студентам работы авторов (И. Н. Яблокова, М. М. Шахнович и А. Н. Красникова), которые, по его же собственному мнению, «систематически искажали (искажают) нравственные нормы»? Не потому ли, что сам профессор К. М. Антонов в сфере науки о религии ничем, кроме ругани в адрес названных ученых, не отметился, а его высокоморальные коллеги также почему-то не оставили в ней заметного следа? И не следует ли из этого со всей очевидностью, что этос к науке и к получению научных знаний имеет весьма опосредованное отношение – если даже сам профессор К. М. Антонов в интересах учебного процесса систематически извращает этос своих студентов советским религиоведением?

Что ответил мне профессор К. М. Антонов? Конечно же, ничего.

2. В очередной раз приходится сказать: «Смысл моей рецензии был очень простой: профессор Антонов не изучает историю науки, а оценивает моральный облик советских ученых с высоты своего, как он убежден, нравственного превосходства, что, конечно, может быть очень увлекательным занятием, но к истории науки и к науке вообще имеет весьма опосредованное отношение».

Когда я говорю, что изучение научного этоса имеет к истории науки «весьма опосредованное отношение», я имею в виду именно «весьма опосредованное отношение»: такое же, какое к истории науки имеет исследование социального происхождения, родственных связей, национальности или сексуальной ориентации ученого. С другой стороны, я неоднократно указывал, чтó, на мой взгляд, имеет непосредственное отношение к истории науки (в нашем случае – к истории советского религиоведения): конкретные научные результаты, полученные советскими учеными, которые можно выявлять и изучать, обратившись, например, к тому, «какие проблемы советские (а также постсоветские) религиоведы считали (считают) наиболее актуальными, какую методологию они использовали (используют) для решения этих проблем, какие научные дискуссии велись (ведутся) по поводу этих проблем и методологии и т.д.».

Профессор К. М. Антонов занял в этом отношении совершенно ясную позицию: «мои статьи для этого [т.е. для исследования указанных проблем – А. А.] не предназначались».

Ну вот, казалось бы, на этом все – закрыта тема. Сам же профессор К. М. Антонов согласен с тем, что его этические штудии, посвященные дурному этосу советских ученых, «не предназначались» для исследования идей, проблем, методологии и дискуссий советского религиоведения. Но нет. Снова и снова, вопреки своим же собственным словам, профессор К. М. Антонов пытается доказать, что его ругань в адрес советских ученых – это не просто ругань, а научное исследование этих самых проблем, дискуссий и методологии.

Но как именно он пытается это доказать! Допустим, у профессора К. М. Антонова имеется претензия на то, что им разработана совершенно новая методология в такой области как «история науки», методология, суть которой заключается в изучении научного этоса (выраженного в «принципах Мертона-Вебера-Апеля») как фактора, имеющего «конституирующее значение для науки»[1] («конституирующее» – то есть, такое, которое делает науку наукой). И допустим, есть претензия на то, что только эта новая методология способна пролить свет на «сложнейшие проблемы» (выражение К. М. Антонова) истории советского религиоведения, а без нее нечего даже и пытаться проводить исследования.  Хорошо, пусть так, но предъявите, пожалуйста, результаты. Покажите на конкретных примерах, как новая мощная методология решает эти «сложнейшие проблемы», чтобы было совершенно ясно, какие именно проблемы и каким именно образом решила эта новая методология, и почему без нее эти проблемы были абсолютно нерешаемы и никем никогда не решались. Предъявите, пожалуйста, такие конкретные результаты – потому что ругательства в адрес советских ученых (в том духе, что они занимались «целенаправленной деформацией самой системы нравственных норм»[2]) – это не научный результат, это просто ругательства.

В частности, в своем ответе я поставил принципиальный и вполне конкретный вопрос, касающийся области применения вышеуказанного нового метода и его адекватности: «Как, собственно, профессор К. М. Антонов собирается связывать “научный этос” (хоть дурной, хоть какой) советского религиоведения с научными идеями, методами и “содержательными характеристиками” этой дисциплины, если большая (и важнейшая) часть этих идей, методов и “содержательных характеристик” не являются специфически советскими?».

Конечно же, никакого конкретного ответа на этот вопрос я от профессора К. М. Антонова не дождался. Вместо него я получил вот что: «Указывая, что большинство “содержательных характеристик” (т.е. собственно, религиоведческих идей) советской науки “было импортировано из Европы в Россию вместе с марксизмом и позитивизмом еще до возникновения СССР” — он [от есть, я – А. А.], сам того не желая практически повторяет мою мысль: особенности советского дискурса о религии надо искать не в них, как таковых, а в этосе и специфическом “месте в жизни” того сообщества, которое взяло их на вооружение. Поняв это, мы поймем и те содержательные особенности, которые это сообщество в них привнесло».

«Мы поймем содержательные особенности содержательных характеристик». Ага. Когда-нибудь потом поймем: через год, через десять лет, может, через двадцать. А там – либо шах, либо ишак… Интересно, профессор К. М. Антонов, отчитываясь за грант РГНФ № 13-03 00497, полученный им на изучение советского религиоведения, тоже писал в том духе, что «основным научным результатом нашего исследования является то, что мы когда-нибудь поймем “содержательные особенности содержательных характеристик”»? Или выдал за научный результат свою ругань в адрес советских ученых?

Не имея возможности сказать что-либо содержательное по данной теме, но почему-то считая своим долгом хоть что-то сказать, профессор К. М. Антонов скатывается уже в какую-то совершенно абсурдную герменевтику. Реагируя на мое замечание о том, что многие авторы при написании работ о советском религиоведении совершенно спокойно обходились без упоминаний об «извращенном этосе», о «ненормальной науке», а также о «принципах Мертона-Вебера-Апеля», профессор К. М. Антонов берет фрагмент статьи Т. А. Фолиевой («рельефность, фактурность и многообразие интерпретаций невозможны при заданных позициях и штампах. Отсюда ожидаемые выводы и несбывшиеся прогнозы… интересные исследовательские находки… буквально скрыты идеологическими риторическими наслоениями»[3]) и делает вывод: «Мне представляется, что это именно про этос, т.е. про систему ценностей, конституирующую научное сообщество».

Прочтя эту фразу впервые, я подумал, что это шутка. Потому что если это серьезно, то выходит так, что если некто произнес, например, словосочетание «риторический штамп», то он подразумевал под ним не что-нибудь, а «ненормальную (по Мертону) науку», а если написал слово «идеология», то имел в виду «интерсубъективную значимость моральных норм» (или ее отсутствие). Но при таковых обстоятельствах зачем мелочиться – можно сразу сказать, что этос – это все, а все – это этос. Когда я в своей статье пошутил по поводу того, что на основании несоответствия СССР идеалам Поппера или «Домостроя» можно заключить о «неизбывной нравственной ущербности» СССР и через эту «нравственную ущербность» объяснять все что угодно – от советской экономики до футбола, я не думал, что профессор К. М. Антонов возьмет на вооружение эту мою идею. Что ж, впредь буду осторожнее creductioadabsurdum. Как выясняется, для кого – абсурд, а для кого – научная методология.

Однако не могу не отметить, что изысканная герменевтика профессора К. М. Антонова действует почему-то только в одну сторону. Если за чужими словами о «штампах» и «риторике» он легко и безошибочно угадывает этические принципы Мертона-Вебера-Апеля, то в отношении своих собственных высказываний профессор никаких, даже самых скромных, вольностей не позволяет. Например, он категорически утверждает, что им никогда не употреблялись слова «ненормальная наука», «извращенный этос» и «дурной этос». Да, действительно, словосочетание «ненормальная наука» профессор не использовал; он писал, что советское религиоведение является «далекой от общепризнанного понимания “нормальной науки” формацией дискурса о религии»[4]. Равным образом, профессор К. М. Антонов не писал про «извращенный этос» или про «дурной этос» советских ученых, он утверждал, что они занимались «целенаправленной деформацией самой системы нравственных норм»[5]. Наверное, профессор К. М. Антонов считает, что «далекий от нормальности» – это не «ненормальный», а «вполне нормальный», а целенаправленным искажением нравственных норм занимаются исключительно высокоморальные люди, этос которых ни в коей мере не является искаженным или дурным. Однако о подобных очень специфических представлениях надо предупреждать заранее, например, так: «Когда я говорю, что советские ученые целенаправленно деформировали нравственные нормы, то я вовсе не хочу этим сказать, что они – аморальные типы; напротив, они – эталон морали и нравственности; я просто отмечаю тот факт, что их деятельность аморальна»; или так: «Когда я говорю, что советское религиоведение является далекой от общепризнанного понимания “нормальной науки” формацией дискурса о религии, я вовсе не имею в виду, что оно ненормально, напротив, оно вполне нормально, просто далеко от общепринятых стандартов “нормальности”».

Возвращаясь к основной теме, повторю еще раз: никаких релевантных результатов применения «новейших методов» профессора К. М. Антонова нет. Все научные результаты, представленные в сборнике «“Наука о религии”, “Научный атеизм”, “Религиоведение”» другими авторами, получены при помощи обычных научных методов, которые использовались и до «открытий» профессора К. М. Антонова. В статьях же самого профессора К. М. Антонова никаких научных результатов вообще не содержится – специфику этих статей составляет не научная работа, а ругань в адрес советских ученых и попытки дискредитировать научное знание при помощи релятивизма Фуко и перевранного Лакатоса. Возможно, профессору К. М. Антонову кажется, что объявление советской науки «далекой от общепризнанного понимания “нормальной науки” формацией дискурса» на основании ее несоответствия этическим требованиям Мертона – это такой важный научный результат, грандиозное научное открытие; но это не есть научный результат, потому что этическим требованиям Мертона не соответствует никакая наука (или соответствует любая), то есть, говоря иначе, критерий негоден и сам нуждается в оправдании. Но даже если бы и не нуждался, то, в любом случае, профессор К. М. Антонов ни в коей мере не показал, каким именно образом нарушение этических принципов Мертона сказалось на результатах деятельности советских религиоведов, поскольку, повторю еще раз, в своих статьях К. М. Антонов ничего не исследует, а просто оскорбляет советских ученых и дискредитирует научное знание.

Отсутствие конкретных научных результатов профессор К. М. Антонов пытается банально заболтать – то выдвижением каких-то абсурдных претензий в мой адрес (типа того, что я «утаиваю от читателя источник цитаты» – что, в цитату привнесены искажения? или неверно указано авторство?), то апеллированием к авторитетам, типа того, что «М. Вебер и Р. Мертон… классики, признанные не только зарубежной, но и отечественной наукой. Опираться на их идеи – не случайная прихоть, а вполне легитимный исследовательский прием, выявляющий действительно актуальные проблемы в истории науки о религии».

И вот, в очередной раз спрашиваю: ну и где же все эти «выявленные актуальные проблемы»? Что есть в обсуждаемых статьях профессора К. М. Антонова такого, чего мы раньше не слышали о советской науке о религии, кроме двух оскорбительных фраз – о том, что советское религиоведение было «далекой от общепризнанного понимания “нормальной науки” формацией дискурса о религии»[6], и о том, что советские ученые занимались «целенаправленной деформацией самой системы нравственных норм»[7]?

Нет ничего. И ни Вебер, ни Мертон не изменят этого факта.

3. В своем ответе профессору К. М. Антонову я описал его научный идеал следующим образом: «конституирующее значение для науки» имеет «научный этос», но в науку входят также научно-исследовательские программы, основные положения которых не могут быть подвергнуты эмпирической проверке и включают метафизические и богословские постулаты, а критерием рациональности при этом является добровольность высказывания ученого.

После этого описания я добавил: «Вот это – не наука. Возможно, это то, чем занимается профессор К. М. Антонов в ПСТГУ, но это не то, что называет наукой научное сообщество… Не сомневаюсь, что, прочитав задом наперед, скажем, Куна, профессор К. М. Антонов обнаружит у него поддержку и для этого своего экстравагантного идеала, после чего станет убеждать окружающих, что именно этот идеал предписывает самая современная научная методология, которая должна быть “указом” для всех».

Ну что же, мой прогноз полностью оправдался. Профессор К. М. Антонов охотно согласился с тем, что его идеал науки именно таков, но решил отстаивать его не с помощью прочитанного задом наперед Куна, а с помощью прочитанного справа налево Лакатоса.

Хотя я указывал профессору К. М. Антонову, что Лакатос употребляет слово «метафизический» как технический термин наивного фальсификационизма («высказывание является “метафизическим”, если оно не имеет “потенциальных фальсификаторов”»)[8], профессор мне (и Лакатосу) не поверил. Также он не поверил мне, что под «метафизическим характером» положений, входящих в «ядро» научно-исследовательской программы, Лакатос понимал то обстоятельство, что ее сторонники уверены, что эти положения не имеют «потенциальных фальсификаторов». И, естественно, он не поверил приведенным мною словам самого Лакатоса, который писал, что ядро ньютонианской научно-исследовательской программы составляют три закона механики и закон гравитации – не поверил потому, что эти законы никак нельзя назвать метафизикой в желаемом для профессора К. М. Антонова смысле (то есть, представить как положения, отсылающие к богословию или к «надэмпирическим» сущностям вроде богочеловечества).

И вот, профессор К. М. Антонов начинает доказывать, что, согласно Лакатосу, в «жесткое ядро» ньютонианской научно-исследовательской программы (НИП) входит «ньютонианское богословие и связанные с ним метафизические представления». Каким образом? А вот таким: «Итак, в структуре НИП явным образом выделяются два уровня — из которых один квалифицируется далее как “метафизический” - но вот в каком смысле? Лакатос продолжает: “То, что для Поппера… выступает как внешнее, метафизическое влияние на науку, здесь превращается во внутреннее — в «жесткое ядро» программы”. И в сноске: “Дюгем, как правоверный позитивист в философии науки, несомненно объявил бы большую часть «метафизики» ненаучной и не допустил бы никакого влияния метафизики на науку”. Неужели согласно Дюгему и Попперу законы Ньютона являются чем-то внешним для науки? Но они безусловно посчитали бы чем-то внешним для науки ньютонианское богословие и связанные с ним метафизические представления Ньютона о пространстве и времени, на которые опиралась ньютоновская физика, также как картезианская физика опиралась на соответствующие (и отличающиеся от ньютоновских) представления Декарта. Итак, различение научного и ненаучного у Лакатоса проводится принципиально иначе, чем у Поппера, метафизические в собственном смысле слова элементы вполне могут включаться в состав “жесткого ядра”».

Оцените «научную работу» профессора К. М. Антонова с текстом! Какое сложное умозаключение, какая тонкая герменевтика! И ради чего?

Ну вот же, Лакатос, по меньшей мере дважды, ясно и недвусмысленно пишет, что «жесткое ядро» ньютонианской физики конституируют три закона механики и закон гравитации: «Newtonian science, for instance, is not simply a set of four conjectures – the three laws of mechanics and the law of gravitation. These four laws constitute only the 'hard core' of the Newtonian  programme»[9]; «Отрицательная эвристика ньютоновской программы запрещала применять modustollens к трем ньютоновским законам динамики и к его закону тяготения. В силу методологического решения сторонников этой программы это “ядро” полагалось неопровержимым»[10].

При этом Лакатос – как в цитируемой профессором К. М. Антоновым работе, так и в других своих известных трудах – вообще ничего не пишет про «ньютонианское богословие и связанные с ним метафизические представления Ньютона о пространстве и времени». Надо ли нам считать, что Лакатос по каким-то непонятным причинам решил скрыть от читателей свои идеи о «жестком ядре» ньютоновской НИП, и потому лишь опытные герменевты вроде профессора К. М. Антонова могут выявить истинный смысл лакатосовского учения, обнаруживая богословские темы, скрытые за завесой из естественнонаучной терминологии? Или же дело обстоит значительно проще: профессор К. М. Антонов на ходу придумал нелепую трактовку произвольно отобранных фрагментов, которая должна хоть как-то подкрепить его курьезную идею о том, что с точки зрения Лакатоса «жесткие ядра» НИП Ньютона и Декарта составляет богословие?

И если уж зашла речь о Декарте, не могу не отметить, что его «метафизика» (удивляюсь, почему профессор К. М. Антонов не обратил внимания на то, как часто Лакатос берет это слово в кавычки) сводится у Лакатоса не к учению о существовании Бога и бессмертию души из «Размышлений о первой философии», а к положению о том, что «все естественные процессы подобны часовому механизму»[11]. И потому различие «метафизик» Ньютона и Декарта заключается для Лакатоса в том, что у Декарта действие на расстоянии невозможно, а у Ньютона, в соответствии с законом гравитации, возможно (при том, что вопросы богословского характера к различию этих «метафизик» никакого отношения не имеют).

И, кстати, да: если мы, как это сделал Лакатос, признаем, что законы Ньютона нефальсифицируемы, то для Поппера они окажутся «external, influential metaphysics», «внешней, оказывающей влияние метафизикой», точно так же, как для него «внешней метафизикой» являлась теория естественного отбора применительно к современной биологии. Потому что – еще раз отмечу этот принципиальный момент – термин «метафизика» у Лакатоса и Поппера связан не с «надэмпирическими» сущностями, а с неопровержимостью высказываний и теорий. Лакатос даже уточняет, что у Поппера речь идет главным образом о формальной неопровержимости («Поппер связывал упорство в борьбе за выживание теории не с методологической неопровержимостью, а скорее, с формальной неопровержимостью. Под “метафизикой” он имел в виду формально определяемые предложения с кванторами “все” или “некоторые” либо чисто экзистенциальные предложения»[12]), а у него самого также и о методологической неопровержимости («я говорю только о научных исследовательских программах, твердое ядро которых выступает как неопровержимое, но не обязательно по формальным, а, возможно, и по методологическим причинам, не имеющим отношения к логической форме»[13]).

Все это не является чем-то невероятно сложным для понимания, но профессор К. М. Антонов ничего не хочет понимать – ему и так все ясно. Упомянуто в тексте Лакатоса нечто «внешнее»? Ясное дело, это богословие. Ну и что, что в тексте Лакатоса нет ни слова про богословие? Чем еще может быть это «external», кроме как богословием? Не животноводство же это! Раз не животноводство, значит, точно богословие. Ну и что, что Лакатос прямо и недвусмысленно пишет, что ядро научно-исследовательской программы Ньютона конституируют «три закона механики и закон гравитации»? Очевидно же, что Лакатос просто неудачно выразился – хотел написать «богословие», а написал «три закона механики и закон гравитации»!

Я извиняюсь, но это просто позор. Это позор для нашего гуманитарного знания, что мне приходится писать все это в полемике с профессором, получающим гранты от РГНФ (Российского Государственного Научного (!) Фонда) на исследования по истории науки (!). Что может остаться от этой самой истории науки, если ее препарирует мыслитель, рассуждающий по принципу: «Вижу “три закона механики” – пишу “богословие”»? Причем препарирует для того, чтобы в итоге торжественно преподнести в качестве вишенки на торте: «Если А. В. Апполонов предполагает, что позитивистский эволюционизм и связанная с ним теория прогресса, которых придерживалась “позитивистская программа”, менее метафизичны и “надэмпиричны”, чем концепция Богочеловечества — остается лишь сожалеть о наивности его критериев различения эмпирического и “надэмпирического”».

В своей рецензии я писал о том, что профессор К. М. Антонов занимается релятивизацией научного знания, стремясь уравнять его эпистемологический статус с богословием и религиозной философией. Профессор ответил: Нет, ничего подобного! Никакого релятивизма у меня нет. А это вот что сейчас было? Вот она – самая что ни на есть релятивизация научного знания: нет никакой эпистемологической разницы между эволюционизмом и богочеловечеством, и то и другое – ненаучная метафизика. А теперь вспомним о том, чтó, согласно профессору К. М. Антонову, конституирует науку и является критерием рациональности. Критерием рациональности у него является свобода высказывания, а науку конституирует этос ученого. Что к этому можно добавить, и что это еще, кроме как полная и окончательная релятивизация научного знания?

 Так вот, налицо ситуация, когда профессор К. М. Антонов в соответствии со своими эпистемологическими идеалами занимается дискредитацией и релятивизацией подлинно научного знания, причем занимается этим давно, уверенно и, не побоюсь этого слова, с полным осознанием собственной безнаказанности. Если бы господин подобных убеждений пришел, скажем, на биологический факультет МГУ, и заявил там, что синтетическая теория эволюции в такой же степени метафизическая теория, что и концепция сотворения людей богиней Нюйва, а кто думает иначе, тот «наивен весьма», его бы выставили за дверь без каких-либо объяснений. А вот в рамках отечественной гуманитарной науки профессор К. М. Антонов может даже получить грант от фонда РГНФ на подобные «исследования». И потому я повторю еще раз: такая ситуация – позор для нашей гуманитарной науки.

4. Наконец, скажу пару слов об изрядно надоевшем уже «научном этосе». Профессор К. М. Антонов никак не может понять, почему я утверждаю, что научный этос имеет определенное («весьма опосредованное») отношение к науке, но при этом не соглашаюсь с тем, что нарушение принципов Р. Мертона (или каких-то других подобных искусственных формул) оказывает отрицательное влияние на научные достижения нарушителей. Хотя, как мне кажется, это и так понятно, я все-таки поясню свою позицию. Четыре принципа Мертона («универсализм, коллективизм, бескорыстность и организованный скептицизм») или любые другие подобные идеалы не описывают никакой науки – или же описывают любую. Потому что любое научное сообщество будет утверждать, что оно искренне пытается исповедовать «универсализм, коллективизм, бескорыстность и организованный скептицизм», но, тем не менее, тут же признает (если, конечно, оно не состоит из бессовестных лжецов), что из-за «трагической слабости человеческой природы» или из-за «отдельных аморальных лиц» в реальности все эти принципы постоянно нарушаются. Насколько я понимаю, Мертон сам об этом прекрасно знал (а если не знал, то ему же хуже).

Иначе говоря, реальная жизнь научного сообщества и, тем более, его специфически научная деятельность, связанная с нахождением нового научного знания, имеет весьма опосредованное отношения к принципам «научного этоса». Эти принципы «являются терминами идеологии, которая не обладает готовностью превратиться в рекомендации к определенному поведению» (С. Б. Барнс и Р. Долби), а их отношение к научному сообществу заключается в том, что они «провозглашаются для других в ситуациях прославления или оправдания, извинения или конфликта». Все это прекрасно видно на примере профессора К. М. Антонова, который, конфликтуя с нормальной наукой, сразу же стремится обвинить ее в аморальности (например, отказ современных «профессиональных религиоведов, этнологов и этнографов» от рецепции давно отвергнутой наукой теории прамонотеизма В. Шмидта, по мнению профессора К. М. Антонова, «свидетельствует о том, что ценностные искажения, привнесенные в наш научный этос советской эпохой, успешно выдерживают испытание временем в нашем сознании»[14]). 

Конечно, если все принципы Мертона и все другие подобные идеалы нарушаются всеми членами некоего научного сообщества и всегда, то, весьма вероятно, негативные последствия не заставят себя долго ждать; однако в реальности таких сообществ не существует и никогда не существовало. Что же касается утверждений моралистов из ПСТГУ о том, что, якобы, советская наука представляла из себя именно такое сообщество, то не могу не заметить: эти высокоморальные личности из ПСТГУ («научный этос» которого, по словам К. М. Антонова «далек от советских стереотипов») не в состоянии произвести на свет ничего подобного тому, что писали, например, «аморальные» С. А. Токарев и Д. М. Угринович, и поэтому тот же профессор К. М. Антонов вынужден систематически искажать нравственные нормы своих студентов-религиоведов сочинениями советских ученых. Этот эмпирический факт наглядно демонстрирует, что если знаний и навыков нет, то никакой этос не поможет. Более того, этот факт можно проинтерпретировать в том смысле, что существует обратная корреляция между «научным этосом», как его понимает профессор К. М. Антонов, и научными достижениями: чем меньше «научного этоса», тем больше достижений. Я, тем не менее, воздержусь от подобной интерпретации, но отмечу, что прискорбное (сравнительно с советским периодом) состояние отечественного гуманитарного знания обусловлено, несомненно, длящимся уже около трех десятилетий размыванием критериев научности, к которому приложил руку и высокоморальный профессор К. М. Антонов.

___________

[1]  Антонов К. М. Этос отечественного религиоведения 1920–80-х гг. // «Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. М., 2014. С. 77.

[2] Там же. С. 78.

[3] Фолиева Т. А. II Ватиканский собор и социальная доктрина Католической Церкви в оценке советских религиоведов // «Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. М., 2014. С. 136.

[4] Антонов К. М. От дореволюционной науки о религии к советскому религиоведению: становление «советской» формации дискурса о религии // «Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. М., 2014. С. 58.

[5] Антонов К. М. Этос отечественного религиоведения 1920–80-х гг. С. 78.

[6] Антонов К. М. От дореволюционной науки о религии к советскому религиоведению… С. 58.

[7] Антонов К. М. Этос отечественного религиоведения 1920–80-х гг. С. 78.

[8] Лакатос И. Избранные произведения по философии и методологии науки. М., 2008. С. 360.

[9] Lakatos I. Philosophical papers. Vol. I. Cambridge, 1978. P. 4.

[10] Лакатос И. Избранные произведения по философии и методологии науки. С. 361-362.

[11] Там же. С. 349.

[12] Там же. С. 452.

[13] Там же. С. 453.

[14] Антонов К. М. Идеи Вильгельма Шмидта в истории российского религиоведения: полемика, апология, рецепция // «Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. М., 2014.  С. 168.

 

RP

 

Добавить комментарий

Комментарии проходят премодерацию.
Рекомендуем вам пройти процедуру регистрации. В этом случае ваши комментарии будут публиковаться сразу, без предварительной модерации и без необходимости вводить защитный код.
   


Защитный код
Обновить

 Rambler's Top100