Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас 213 гостей и 2 зарегистрированных пользователей на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



ШКАЛА ЦЕННОСТЕЙ ИЛИ ФАКТЫ?

Печать

 

trudnye vremena GRКак известно, конструктивные дискуссии всегда интересны, даже если оказываются в чем-то забавны. Тем более полезными сегодня представляются обсуждения вопросов, касающихся адекватности мировосприятия, вне какой-либо зависимости от не имеющей к ним ни малейшего отношения того или иного рода конъюнктуры. Поэтому мы продолжаем знакомить читателей RP с достаточно острой дискуссией об отечественном религиоведении.

Напомним, что речь идет о заметной тенденции среди отдельных сторонников клерикализации науки подвергать остракизму советский период ее развития в России...

 

 

Алексей АППОЛОНОВ

 

Пределы «научного этоса»

Ответ профессору К. М. Антонову

 

Профессор К. М. Антонов вполне предсказуемо остался недоволен моей рецензией на его творчество и, опять-таки, вполне предсказуемо ответил[1] мне, что я ничего не понял в его статьях. Однако же, из текста самого ответа профессора следует, что я понял все хорошо.

Смысл моей рецензии был очень простой: профессор Антонов не изучает историю науки, а оценивает моральный облик[2] советских ученых с высоты своего, как он убежден, нравственного превосходства[3], что, конечно, может быть очень увлекательным занятием, но к истории науки и к науке вообще имеет весьма опосредованное отношение. Собственно, я так и писал в своей рецензии: «Взаимодействие между ученым и властью, а также “научный этос” в некотором смысле связаны с наукой. Однако наука не состоит из “научного этоса” и отношений “ученый-власть”».

Хотя полемику можно было бы вести только вокруг этого моего утверждения, поскольку именно оно имеет по-настоящему принципиальный характер, профессор К. М. Антонов написал на мою рецензию весьма объемный ответ, содержащий целых 5 тематических разделов. Не могу сказать, что предложенная профессором рубрикация оптимальна в данном конкретном случае, но, тем не менее, буду отвечать в соответствии с ней.

 

1. «О чем речь?».

В этом разделе профессор К. М. Антонов недоумевает: «С самого начала автор упрекает меня за то, что в книге нет работ, посвященных разбору того, “какие проблемы советские (а также постсоветские) религиоведы считали (считают) наиболее актуальными, какую методологию они использовали (используют) для решения этих проблем, какие научные дискуссии велись (ведутся) по поводу этих проблем и методологии и т.д.” И прежде всего непонятно обращен этот упрек ко мне лично или к авторскому коллективу? Плохо то, что всего описанного нет именно в моих текстах или то, что этого нет в книге в целом? Если первое – то рецензируемые автором мои статьи для этого не предназначались [курсив мой – А. А.]».

Сомнения профессора Антонова по поводу того, обращен ли «упрек» к нему лично или к авторскому коллективу, мне решительно непонятны. Объект рецензии был указан непосредственно перед текстом рецензии – это две статьи профессора К. М. Антонова из сборника «“Наука о религии”, “Научный атеизм”, “Религиоведение”», имеющего подзаголовок «Актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в.». Удивительно, как можно было этого не заметить. И удивительно, как можно было не заметить вот эти мои слова: «Я ожидал увидеть в книге, имеющей указанный подзаголовок, работы, посвященные тому, какие проблемы советские (а также постсоветские) религиоведы считали (считают) наиболее актуальными и т.д.».

То есть, я совершенно ясно писал, что ожидал увидеть в данном сборнике статьи, посвященные «актуальным проблемам научного изучения религии в России XX – начала XXI в.», а обнаружил статьи профессора К. М. Антонова про дурной научный этос советского религиоведения. И я зафиксировал тот факт, что между «научным изучением религии в России XX – начала XXI в.» и «дурным этосом советского религиоведения» – «дистанция огромного размера».

И вот, теперь профессор К. М. Антонов сам подтверждает сказанное мною: «рецензируемые автором мои статьи для этого» (то есть для повествования об «актуальных проблемах научного изучения религии в России XX – начала XXI века») «не предназначались». А я о чем, извините, писал? Как раз об этом и писал. Но если они «не предназначались», то как попали в сборник? И если уж как-то попали, то стоит ли пенять тому, кто указывает на неуместность пребывания статей такого рода в книге с таким названием? Если бы книга называлась «Отвратительный нравственный облик советского ученого: как он погубил (и продолжает губить) отечественную науку», я бы сказал: да, статьи профессора К. М. Антонова находятся в надлежащем месте. А так получается, что, насколько идет речь о статьях профессора К. М. Антонова, название книги никоим образом не соответствует содержанию.

Что же касается работ других авторов, представленных в книге, то я о них ничего не писал, потому что рецензировал именно две статьи профессора К. М. Антонова. Поэтому профессор К. М. Антонов обманывает (то ли самого себя, то ли читателя), когда пишет о том, что у рецензента, то есть, у меня, сложилось «ложное и обусловленное изначально ошибочным выбором объекта рецензии» впечатление о том, что идеи советского религиоведения «вообще не изучаются» «в книге в целом». Я нигде не утверждал, что идеи советского религиоведения не изучаются в книге в целом. Я писал о том, что они не изучаются профессором К. М. Антоновым в рецензируемых статьях. Теперь он сам совершенно недвусмысленно это подтвердил.

И вот, подтвердив, что содержание статей не соответствует подзаголовку книги, профессор К. М. Антонов, тем не менее, пытается как-то объяснить, что же все-таки статьи про отвратительный моральный облик советских религиоведов делают в книге с подзаголовком «Актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI века». В очередной раз[4] он пытается доказать, что нельзя вот так просто – взять и объективно, взвешенно и в академическом ключе изложить идеи советской науки о религии: «Если бы мы представляли себе свой предмет столь же ясно, как представлялся он Токареву и Эванс-Притчарду – знай описывай – здесь не было бы никакой проблемы, но проблема есть[5]». Эта проблема столь фундаментальна, что мы находимся «в ситуации полной неопределенности», в связи с чем надо «попытаться осуществить историческую рефлексию, направленную как на ту ситуацию в которой существовал предмет нашего исследования, так и на ту, исходя из которой мы выстраиваем свое к нему отношение» и т.д. и т.п.

Вообще-то «в ситуации полной неопределенности», когда не можешь ясно представить предмет исследования, ответственные люди ничего не пишут, пока не прояснят для себя этот самый предмет. Но это так, к слову. А касательно ключевого момента – то есть, этой самой направленной туда-сюда «исторической рефлексии» профессора К. М. Антонова, необходимой для постижения тайн советского религиоведения – могу сказать только следующее. Как я понимаю, в результате титанической интеллектуальной работы, в ходе применения новейших методов исследования (методология «смерти автора» и «акцентирования принципа разрыва»[6]) профессором К. М. Антоновым было установлено: советская религиоведческая наука была ненормальной (потому что нарушались этические принципы Мертона-Вебера-Апеля), а советские ученые (по той же самой причине) обладали извращенным научным этосом, который скверно сказывался на их познавательных достижениях. Каким образом это должно дать ключ к пониманию идей советского религиоведения – совершенно неясно. Как использовать это столь тяжелым трудом добытое знание – тоже.

Профессор К. М. Антонов намекает на то, что о негативном влиянии «дурного этоса» (и вообще о том, как использовать это открытие в научных исследованиях) рассказывают другие авторы, чьи статьи включены в книгу – «конкретные примеры легко найти в книге». Надо полагать, имеется в виду, что профессор в своих статьях дал ценные методологические указания, которые авторский коллектив использовал применительно к отдельным конкретным случаям (один из разделов книги даже называется «Casestudies»). В частности, профессор К. М. Антонов упоминает в этой связи Т. А. Фолиеву и ее статью «II Ватиканский собор и социальная доктрина Католической Церкви в оценке советских религиоведов». Однако в этой статье ничего не говорится про извращенный этос советского религиоведения или этические принципы Мертона-Вебера-Апеля. Т. А. Фолиева пишет, что «коренное отличие исследований советских ученых, посвященных II Ватиканскому собору, заключается в том, что они, будучи заложенными в оси координат марксистско-ленинской методологии, выглядят почти всегда плоскими и черно-белыми»[7]. С выводом можно спорить, а можно не спорить, но смысл сказанного совершенно прозрачен: речь идет о методологии советского религиоведения (или, если угодно, о случаях ее неудачного использования); методологии, которая действительно необходимо сказывалась на научных достижениях (как отрицательно, так и положительно – и Т. А. Фолиева, будучи серьезным исследователем, отмечает, в том числе, «интересные исследовательские находки», советских религиоведов, «которые актуальны и в наше время»[8]).

Но методология (которая, напомню, принципиально не интересует профессора К. М. Антонова, изучающего «условия» научной деятельности, такие как «политическая конъюнктура… периодически возникающий заказ власти на научное знание о религии, карьерный фактор, связанные с ним прямые интервенции властных инстанций в научную жизнь»[9]) – это не этос и не этические принципы Мертона-Вебера-Апеля. Методология может быть правильной, неправильной, пригодной, непригодной, но она не может быть «морально ущербной». Более того, «марксистско-ленинская методология» в данном случае – это исторический материализм, а исторический материализм не привязан исключительно к советскому религиоведению и, тем более, к его этосу: он существовал до возникновения СССР и существует сейчас. На Западе в период существования СССР и советского религиоведения тоже имелись религиоведы-марксисты, использовавшие метод исторического материализма (например, А. Донини и А. Казанова), а уж ученых-марксистов разного профиля там было, вероятно, не меньше, чем в СССР.

Таким образом Т.  А. Фолиева вполне справедливо относит (некоторые) достоинства и недостатки советского религиоведения на счет использовавшейся им методологии, не обращая при этом никакого внимания на все милые сердцу профессора К. М. Антонова темы «заказа власти» и «карьерного фактора» и проч. – темы, без рассмотрения которых, по его мнению, понять в советском религиоведении ничего нельзя (и даже пытаться не стоит). Тем не менее, работа Т. А. Фолиевой – совершенно адекватная, качественная научная работа. Полагаю, профессор К. М. Антонов тоже так думает, иначе не стал бы помещать статью в сборник. Поэтому возникает вопрос: как же Т. А. Фолиевой удалось написать качественную научную работу по истории отечественного религиоведения без использования мощных и прорывных этико-методологических находок профессора К. М. Антонова?

Но и более того: ни в одной включенной в книгу работе (кроме, разумеется, работ самого профессора К. М. Антонова) невозможно найти сколь-нибудь содержательной рефлексии по поводу дурного морального этоса и ненормальной науки, а также принципов Мертона-Вебера-Апеля. В разделе «Casestudies» только статья профессора К. М. Антонова, посвященная В. Шмидту, сопровождается руганью в адрес «ценностных искажений, привнесенных советской эпохой»; все остальные авторы либо корректно-нейтральны, либо указывают на те или иные реальные недостатки (и достижения) советского религиоведения, обусловленные вполне конкретными научными идеями и принципами, которые формулируются отнюдь не в терминах какого-нибудь «учения о ценностях» или «карьерного фактора».

Почему такое возможно? Да потому что, несмотря на все заверения профессора К. М. Антонова, чем-то большим, чем просто ругательствами, его выражения «ненормальная наука» и «извращенный этос» не являются. Если бы профессор К. М. Антонов просто сказал, что советское религиоведение, как и все остальные гуманитарные науки в советский период, было ограничено, по крайней мере, на официальном уровне, марксистской методологией и развивалось (более или менее) в русле ортодоксального марксистского исторического материализма, с ним бы никто не стал спорить, хотя, вероятно, все отметили бы банальность этого высказывания. Однако, несмотря на банальность, это высказывание могло бы пригодиться как руководящий принцип в научных исследованиях – оно указывало бы, в каком направлении (то есть, в направлении марксистской традиции) следует смотреть при изучении наследия советской науки о религии.

Что же касается исследования «научного этоса» советского религиоведения, произведенного профессором К. М. Антоновым, то оно никак не может помочь в изучении достижений советского религиоведения и «содержательных характеристик советской программы» (термин самого профессора К. М. Антонова), таких, например, как «идея о фантастическом характере религиозного способа отражения действительности», «прогноз о скором отмирании религии как особой сферы общественного сознания» или «склонность отрицать самостоятельность религиозной истории». Совершенно очевидно, что подавляющее большинство этих и других «содержательных характеристик», перечисленных[10]профессором К. М. Антоновым, было импортировано из Европы в Россию вместе с марксизмом и позитивизмом еще до возникновения СССР, а потому даже в терминологии профессора К. М. Антонова они должны считаться «нормальной наукой». И как нам тогда может помочь при изучении этих содержательных характеристик прорывная идея профессора К. М. Антонова о «ненормальность советской науки»? Как, собственно, профессор К. М. Антонов собирается связывать «научный этос» (хоть дурной, хоть какой) советского религиоведения с научными идеями, методами и «содержательными характеристиками» этой дисциплины, если большая (и важнейшая) часть этих идей, методов и «содержательных характеристик» не являются специфически советскими?

Впрочем, надо полагать, что ответ прост – никак. Все эти (и подобные им) вопросы элиминируются решительным утверждением профессора К. М. Антонова о том, что «конституирующее значение для науки» имеет «научный этос», что «подлинная специфика советского дискурса о религии лежит не в тех или иных конкретных подходах, а в структуре его этической составляющей»[11], и что «своеобразие советского религиоведения лежит не в области идей и доктрин, а именно в области его специфического этоса»[12]. И поэтому, например, «решающую роль в отношении к наследию Шмидта у отечественных ученых играл их научный этос»[13], а не какие-то соображения рационального характера (например, несоответствие теории прамонотеизма Вильгельма Шмидта эмпирическим данным).

На совсем примитивном уровне ситуацию можно представить следующим образом. Допустим, Фридрих Энгельс в работе «Анти-Дюринг» (1878) сказал, что религия есть «фантастическое отражение в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними в их повседневной жизни, – отражение, в котором земные силы принимают форму неземных». И, допустим, я хочу знать, соответствует ли это мнение реальному положению вещей, и если да, то на каком основании. А профессор К. М. Антонов говорит мне: чтобы понять, так это или не так, надо знать, что советский научный атеист NNполучил правительственную дачу за то, что отстаивал эту идею в своих статьях – и в этом проявился его дурной этос и ненормальность советского религиоведения. Хорошо, говорю я, это все очень интересно, но как там с «фантастическим отражением» – есть оно или нет? Я вот слышал, есть такая штука, советский марксизм, и в рамках марксистской методологии этот вопрос как-то решается, скажите, как? А профессор К. М. Антонов опять за свое: «сама наука развивалась в советских условиях не автономно, а под определяющим влиянием множества факторов идеологического, политического, социально-психологического и этического порядка». Ладно, говорю я, скажите хоть как советский научный атеист NN отстаивал эту идею в своих статьях, каковы его аргументы? Э, нет, отвечает профессор К. М. Антонов, прежде надо понять, что советская наука нарушила все четыре принципа научного этоса, как их описал Мертон – и пока мы этого не поймем, мы будем пребывать «в ситуации полной неопределенности», так что послушайте-ка еще раз про дурной этос советской науки: ведь для науки «конституирующее значение» имеет научный этос, а вовсе не ее «содержательные характеристики».

Из сказанного волне очевидна бесплодность и бессмысленность приложения этических исследований профессора К. М. Антонова к вопросу о содержательной стороне советской научной религиоведческой традиции. Но, как я уже говорил, из этого не следует, что подобные изыскания не могут быть интересным и увлекательным занятием. Я думаю, что при должном усердии можно будет получить крайне интересные результаты, обладающие огромным эвристическим потенциалом. Например, можно установить, что СССР, поскольку он не отвечал этическим идеалам открытого общества Карла Поппера или, наоборот, моральным принципам «Домостроя» (или тому и другому одновременно), являлся «ненормальным» государством, в котором «целенаправленно деформировалась нравственные нормы». Установив данный непреложный факт можно затем все, что происходило в истории СССР, как в сфере экономики, так и, скажем, в футболе, объяснять через «дурной советский этос» – точно так же, как профессор К. М. Антонов считает свою идею о «дурном этосе советского религиоведения» универсальной отмычкой для любых «актуальных проблем научного изучения религии в России XX – начала XXI в.».

 

2. «Структура науки и проблема “этоса”».

В этом разделе профессор К. М. Антонов занимается герменевтикой приведенного мною высказывания А. А. Горелова о внеморальности науки, пытаясь представить дело так, что у Горелова внеморальными называются научные истины, а не сама наука. Однако это не так: в случае А. А. Горелова «внеморальность» относится именно к науке, поскольку дословно А. А. Горелов пишет следующее: «Как и другим сферам человеческой деятельности, науке присуще специфические черты: 1. Универсальность… 10. Внеморальность: научные истины нейтральны в морально-этическом плане, а нравственные оценки могут относиться либо к деятельности по получению знаний… либо к деятельности по его применению»[14].

Попав пальцем в небо, профессор К. М. Антонов, тем не менее, продолжает увлеченно пинать рецензента, то есть, меня: «Если для Аполлонова наука не имеет морального измерения потому что научные истины внеморальны, то для А.А. Горелова – внеморальны только научные истины, к деятельности же по получению и применению знаний нравственные оценки вполне применимы – а это значит, что с точки зрения А. А. Горелова, говорить о внеморальности науки как таковой – значит делать неоправданное обобщение, поскольку для него деятельность по получению и применению знаний входит в состав науки, как сферы человеческой деятельности».

Однако у А. А. Горелова, с точностью до наоборот, «внеморальность» присуща науке именно как сфере человеческой деятельности. Посмотреть, что на самом деле написал А. А. Горелов в «Концепциях современного естествознания», профессору К. М. Антонову, вероятно, помешало презрение, которое он испытывает к учебникам, словарям и людям, которые их пишут.  С негодованием и осуждением он отмечает тот факт, что я использую «ссылки на учебные и справочные издания, как на достоверные источники при обсуждении сложнейших теоретических проблем».

Здесь я хотел бы сделать одно замечание. Отечественные мыслители уже не в первый раз обвиняют меня в том, что я использую словари и учебники для иллюстрации своих идей. Почему-то данный факт иногда вызывает у них реакцию вроде этой вот реплики профессора К. М. Антонова: «Конечно, такие авторы как М. Вебер, Р. Мертон или К.-О. Апель А. В. Аполлонову не указ – для него гораздо авторитетнее учебник Горелова». Данная реплика, несомненно, многое говорит о «научном этосе» профессора К. М. Антонова – безоговорочные авторитеты самого профессора К. М. Антонова должны быть «указом» для всех остальных – но я в данном случае не об этом. Я о том, что, скажем, А. А. Горелов – доктор философских наук, ведущий сотрудник ИФ РАН и профессор (не знаю, правда, бывший или действующий) того же ПСТГУ, где работает профессор К. М. Антонов. Учебник А. А. Горелова допущен в качестве учебного пособия Министерством образования и науки (то есть, прошел достаточно серьезную проверку на адекватность) и выдержал, по меньшей мере, 5 изданий. И вот, обладая этими качествами данный учебник (или некое другое учебное или справочное пособие, подготовленное квалифицированными людьми), как правило, отражает наиболее адекватное и/или общепринятое в научном сообществе мнение по тому или иному вопросу. Поэтому, на мой взгляд, ознакомление с таким мнением должно быть полезно для носителей определенных экстравагантных идей – в том смысле, что «вот, даже на уровне учебника и словаря предполагается, что… и прежде чем заниматься решением “сложнейших теоретических проблем”, почитайте хотя бы учебное пособие…»; в конце концов, законы Ньютона, изложенные в школьном учебнике, не отличаются от тех же законов, изложенных в «Математических началах натуральной философии» (только, вполне возможно, изложение в учебнике будет более понятным). Однако, увы, обычно реакцией на подобные невинные предложения почитать учебник является гнев: как это какие-то там А. А. Горелов и А. В. Апполонов посмели не оценить гений моего любимого Мертона? Что ж, отвечаю: приблизительно так же, как С. Б. Барнс и Р. Долби, которые утверждали, что мертоновские императивы – это «нормы, провозглашаемые для других в ситуациях прославления или оправдания, извинения или конфликта. Они (эти нормы) являются терминами идеологии, которая не обладает готовностью превратиться в рекомендации к определенному поведению»[15]. То, что эти нормы провозглашаются «для других» «в ситуации конфликта», очень хорошо видно на примере профессора К. М. Антонова, который «для других» охотно превозносит «организованный скептицизм»[16], а «для себя» формирует «защитный пояс» из авторитетов, которые должны быть «указом» всем остальным, и сопровождает ультимативное навязывание своих авторитетов отбраковыванием альтернативных идей на том основании, что они выражены «не в том формате» (то есть, не в монографиях признанных профессором К. М. Антоновым авторитетов, а в справочных и учебных изданиях, написанных «неавторитетными» для К. М. Антонова людьми).

Однако в любом случае, я, честно говоря, не понимаю, из-за чего профессор К. М. Антонов ломал копья вокруг высказывания А. А. Горелова. Для того, чтобы заключить, что «исследование этоса науки, как этического измерения процессов получения и применения знаний, учебником А. А. Горелова оправдано, вопреки тому, что полагает А. В. Аполлонов»? Но я, повторю еще раз, нигде не утверждал, что исследование научного этоса ничем не оправдано. Мой тезис, напомню, заключается в том, что «Взаимодействие между ученым и властью, а также “научный этос” в некотором смысле связаны с наукой, но наука не состоит из “научного этоса” и отношений “ученый-власть”». При этом сам же профессор К. М. Антонов написал в первом разделе своего ответа, что «А. В. [Апполонов] считает, что изучение “идей” – самодостаточно, а изучение “условий” – факультативно» (факультативно, надо полагать, значит «возможно, хотя и не обязательно»). Вероятно, к моменту написания второго раздела профессор К. М. Антонов забыл о том, что писал в первом.

 

3. «Советское религиоведение в контексте мировой науки: включенность vs изоляция».

Это наиболее странный раздел из всего сочинения профессора К. М. Антонова. Здесь он оспаривает мой тезис о том, что советские религиоведы были включены в мировую науку, поскольку они знали и критиковали (в том числе потому, что это входило в их обязанности) «буржуазную» науку о религии, то есть, осуществляли с ней «полемическое взаимодействие» «на рациональной основе».

Нет, утверждает, профессор К. М. Антонов «знание советскими учеными идей своих зарубежных коллег парадоксальным образом не размыкало их научный горизонт», потому что «во-первых, критика, осуществляемая по предписанию (т.е. независимо от собственного желания, значит, зачастую – вынужденно), вряд ли будет очень эффективной [и что, собственно, из этого следует? – А. А.]», и «во-вторых, предписанная критика, т.е. критика, результат которой уже предопределен, критика, автор которой не может, если бы и хотел, поставить под вопрос собственные основания, согласиться с критикуемым автором в каких-то принципиальных вопросах – вряд ли может быть названа особенно рациональной».

Как мы видим, профессор К. М. Антонов изобрел новый критерий научной рациональности и попутно установил, что у научной рациональности имеются степени («особенно» рациональное – «не особенно» (?) рациональное). Критерием научной рациональности теперь, стало быть, является добровольность высказывания. Ну, то есть, если я, на основании знания геометрии, критикую, например, идею о том, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы не равен сумме квадратов катетов, то моя критика рациональна только тогда, когда я делаю это добровольно, а вот если мне предписали осуществить эту критику (например, я выступаю в качестве преподавателя и должен исправить ошибку студента, а иначе меня выгонят с работы) – то она уже не особенно рациональна и не очень эффективна.

Эта мысль профессора К. М. Антонова, в совершенстве воплощающая его оригинальную идею о превосходстве научного этоса над всем остальным, что так или иначе относится к науке, настолько прекрасна, что я больше ничего не скажу по этому поводу: профессор сам все сказал.

Однако я не могу не отметить, что безусловно ложным является утверждение К. М. Антонова, что советские религиоведы не могли соглашаться с критикуемыми авторами в каких-то принципиальных вопросах, даже если бы и хотели. Если хотели – то вполне могли. Об этом говорится, в том числе, в сборнике, где опубликованы статьи К. М. Антонова (причем этот самый сборник он вроде бы редактировал). Вот, например, Р. О. Сафронов пишет: «В данном контексте интересно обратиться к работе Ю. А. Левады “Социальная природа религии”. В ней теория Дюркгейма обстоятельно описывается и критикуется с марксистских позиций, однако в то же самое время Левада иногда пишет если не в дюркгеймовском стиле, то выражает по меньшей мере сходные идеи, не ссылаясь при этом на французского социолога. Так в критике Левадой воззрений на общество философии ценностей и позитивистской социологии вполне очевидно просматривается дюркгеймовская позиция… В другом же месте воззрения Левады и Дюркгейма на социальность человеческого мышления полностью совпадают»[17].

Кроме Ю. А. Левады из крупных «диссидентских» фигур советского религиоведения можно назвать А. Ф. Лосева, который, хоть и под видом «эстетики», но вполне действенным образом продвигал в науку свои богословские (имяславские) и магические концепции. Авторитет Лосева был столь высок, что он, несмотря на очевидный антимарксистский (и даже ненаучный) характер отдельных своих идей, успешно работал в редколлегии знакового издания «Мифы народов мира», на страницах которого был охарактеризован как «крупнейший специалист по античной мифологии».

Вообще же я хочу заметить, что, начиная, по меньшей мере, с хрущевской «оттепели» марксизм в советском гуманитарном знании стремительно (но совершенно незаметно, едва ли не тайно) сдавал позиции. С наступлением «перестройки» внезапно выяснилось, что большая часть научной интеллигенции держала по фиге (а то и по две) в кармане, и что в последние два десятилетия существования СССР марксизм был не живой традицией, а не более чем надоевшим всем официозом, из которого заимствовали риторику для прикрытия и продвижения совершенно других идеологических и философских концепций. То же самое относится и к научному атеизму. Профессор К. М. Антонов почему-то считает, что «никакое его [научного атеизма – А. А.] противоречие фактам, никакие открытия западных ученых не могли изменить его монопольного положения, не могли заставить Партию от него отказаться». Между тем, Партия от него почти отказалась, но не из научных, естественно, а из чисто прагматических соображений (когда в 1989 г. около 300 служителей различных религий стали народными депутатами Советов различных уровней), и единственное, что ей помешало окончательно расстаться с атеистическим прошлым – это крах СССР и самой КПСС.

 

Окончание следует

___________________

[1]http://www.religiopolis.org/religiovedenie/10210-moralizm-vs-issledovanie-etosa-nauki.html; в случае, если не указано иное, профессор К. М. Антонов цитируется по этому тексту.

[2] Согласно удивительному – на мой взгляд – утверждению К. М. Антонова «“Моральный облик” (выражение А.В. Аполлонова) конкретных людей, составляющих научное сообщество, к научному этосу этого сообщества никакого отношения не имеет [курсив мой – А. А.], поскольку проявляется в совершенно определенных ситуациях, составляя ценностное измерение совершенно конкретных интенциональных актов». Вообще-то, со времен апостольских известно, что «худые сообщества развращают добрые нравы» (1 Кор 15,33). Я не могу себе представить, чтобы аморальность такого научного сообщества, которое «целенаправленно деформирует нравственные нормы» (а именно этим, по мнению К. М. Антонова занималось советское научное сообщество), никак не влияла бы на моральный облик отдельных представителей этого сообщества. Если, условно говоря, в научном сообществе считается нормой и целенаправленно насаждается практика плагиата, то трудно представить себе такое, чтобы члены этого сообщества (если не все, то значительное большинство) не были плагиаторами. Поэтому я принципиально буду использовать выражение «моральный облик», хоть бы оно и не нравилось профессору К. М. Антонову.

[3] Потому что, как он указывает, «научный этос этого заведения [ПСТГУ, в котором работает профессор К. М. Антонов – А. А.] далек от советских стереотипов».

[4]Насколько я понимаю, о том же самом говорилось здесь: Антонов К.М., Костылев П.Н., Фолиева Т.А. «Научный атеизм» как повод для дискуссии // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2015 № 1(33) С. 207-218; Антонов К.М. Изучение феномена «советского религиоведения»: цели, методы, смыслы // Философия религии. Альманах 2014-2015. М., 2015. С. 224-238.

[5] У фразы имеется продолжение: «рецензент ее [то есть проблему – А. А.] хорошо видит, - и призывает сделать вид, что все в порядке». Рецензент, то есть я, видит здесь совсем другую проблему. Проблема, которую вижу я, заключается в том, что нельзя подменять научное исследование навешиванием ярлыков в духе перестроечного «Огонька».

[6] Антонов К. М. От дореволюционной науки о религии к советскому религиоведению: становление «советской» формации дискурса о религии // «Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. М., 2014. С. 27.

[7] Фолиева Т. А. II Ватиканский собор и социальная доктрина Католической Церкви в оценке советских религиоведов // «Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. М., 2014. С. 136.

[8] Там же.

[9] Антонов К. М. От дореволюционной науки о религии к советскому религиоведению... С. 58.

[10] Там же. С. 56.

[11] Антонов К. М. Этос отечественного религиоведения 1920–80-х гг. // «Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. М., 2014. С. 77.

[12] Там же. С. 60.

[13] Антонов К. М. Идеи Вильгельма Шмидта в истории российского религиоведения: полемика, апология, рецепция // «Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. М., 2014.  С. 165.

[14] Горелов А. А. Концепции современного естествознания. М., 2010. С. 17-18.

[15] Barnes S. B., Dolby R. G. The Scientific Ethos: a Deviant Viewpoint // Archives Europàennes de Sociologie. P., 1970. Vol. 11, № 1. P. 13.

[16] Антонов К. М. Этос отечественного религиоведения 1920–80-х гг. С. 61.

[17] Сафронов Р. О. Теория религии Эмиля Дюркгейма в советском религиоведении: восприятие и (не) понимание // «Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. М., 2014. С. 140-141.

 

 

RP

 

 

Добавить комментарий

Комментарии проходят премодерацию.
Рекомендуем вам пройти процедуру регистрации. В этом случае ваши комментарии будут публиковаться сразу, без предварительной модерации и без необходимости вводить защитный код.
   


Защитный код
Обновить

 Rambler's Top100