Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас 122 гостей и 3 зарегистрированных пользователей на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



ДИАЛЕКТИКА СМЕРТИ И СМЫСЛА ЖИЗНИ

Печать

Валерий КУЛЕШОВ

 

///Для отечественной философии и художественной литературы во все времена было характерным обращение к вечным проблемам, связанным с поиском ответа на вопрос: «Зачем и как жить человеку?». Причём этот поиск был не интеллектуальным состязанием мыслителей, не философией для философов, а неким заочным диалогом с достаточно широким кругом читателей, задающих себе подобные вопросы. Об этом уместно вспомнить в связи с тем, что в постперестроечный период стремление ряда философов быть современными и новаторами бросило их в кильватер западного постмодернизма. Подобные устремления наблюдаются и в искусстве. Когда новаторство само по себе становится целью, место традиционных читателя и зрителя занимают «Я в философии» и «Я в искусстве». Национальное же самосознание по-прежнему остаётся неравнодушным к вечным человеческим проблемам. Поэтому сегодня актуальным является не только возвращение философии в русло традиции, но и доходчивая внятность рассуждений в этом русле. Речь идёт о необходимости и возможности несомненное для философии делать таковым для рационального сознания современных читателей, пытающихся находить ответы на вечные вопросы. Ряд таких весьма дискомфортных вопросов вызывает проблема временности пребывания каждого из нас на земле.

Всех нас объединяет перспектива предстоящей смерти и жажда жизни. Человек не хочет умирать. Нормальное, здоровое человеческое сознание не может смириться с полным своим исчезновением, с превращением в ничто. И в то же время оно (сознание) вынуждено констатировать: все умирают - значит, умру и я. Осознать это в полной мере и принять как истину во всей её безысходности - значит лишить себя радости существования, внести дисгармонию в ощущение бытия, поставить под сомнение смысл жизни. Ведь не может парашютист наслаждаться свободным полётом, убедившись, что парашют не раскроется. Жизнь - это такой же полёт навстречу гибели, но длящийся не секунды, а годы. Поэтому у сознания есть время и возможность для борьбы с трагедией, с ужасом ощущения предстоящей смерти.

Физическая смерть человека - это вечный, неустранимый атрибут индивидуального и социального бытия, который во все времена так или иначе, с той или иной степенью остроты присутствовал в человеческом сознании как проблема, требующая релевантного объяснения. Полное исчезновение собственного «Я» не может не вносить дискомфорта в жизнеощущение индивида и смирить, успокоить логику мышления, остановив её на такой фатальной перспективе. Поэтому столько веков, сколько существует эта логика, она пытается снять абсурд смерти. Этот абсурд снимается тем или иным вариантом понимания бессмертия. Поэтому рассмотрение смерти и бессмертия в единстве и взаимообусловленности является отражением структуры танатологической проблемы в духовном мире человека.

Человеческое сознание не только рационально, но и эмоционально. Индивид не только осмысливает жизнь. Он её любит, и поэтому чувствами не приемлет смерти. В стремлении жить со смыслом осознанно или неосознанно присутствует жажда бессмертия. Можно сказать, что временность биологического существования является одной из причин, заставляющих сознание обратиться к проблеме смысла жизни. Поэтому жизнь со смыслом подразумевает движение к бессмертию.

Исторический взгляд на варианты осмысления проблемы позволяет выделить три взаимосвязанных и взаимопроникающих друг в друга ментальных пласта понимания и объяснения смерти и бессмертия: 1) варианты обыденного понимания смерти и бессмертия, имеющие специфику у разных народов и изме­няющиеся в процессе исторического развития: 2) варианты религиозного решения проблемы; 3) варианты философского осмысления смерти и бессмертия. В ин­тересах раскрытия темы вышеназванные варианты будут рассматриваться через призму детерминации ими поведения человека, отношения его к жизни в целом. Необходимо заметить, что на обыденное понимание проблемы, как правило, накладывались верования, не всегда совпадающие с ортодоксальными религиозными учениями.

Чем проще, ограниченнее человеческое сознание, тем легче оно убеждается и самоубеждается в существующих коллективных представлениях о смерти и бессмертии. До позднего Средневековья в европейском сознании инвариантным оставалось естественное отношение к смерти как к необходимому жизненному атрибуту, который не вызывал характерных для настоящего времени тревог и страхов. Человек находился в спокойной атмосфере, ауре всеобщей уверенности в инобытии, переход в которое являлся пусть не рядовым событием, но и не тем. которое бы повергало в ужас.

Основой такого отношения к собственной кончине было не только устоявшееся в социуме ментальное клише, но и отсутствие индивидуализации, автономизации человеческого «Я». Сознание не выделяло своего носителя из социальной группы, к которой он принадлежал, не заострялось на собственном исчезновении. «Во многих дописьменных обществах гомогенная, замкнутая и в высшей степени сакральная природа общины является тем клубком взаимозависимостей, внутри которого умирающий обретает себя. В подобном обществе сознание клана, племени или царства превалирует над отчётливым «я» личности. Именно этот фактор и делает утрату индивидуальности, происходящую в момент кончины, менее болезненной, по сравнению с протеканием аналогичного процесса в культурах, где сильна «привязанность» к «эго»[1].

В России похожее, спокойное, отношение к смерти сохранялось в деревнях среди крестьян вплоть до середины XX века. Патриархальный уклад жизни, традиционализм, низкий уровень миграционной подвижности (до 60-х годов XX века колхозники не получали паспортов), малая доля относительно образованных людей, всеобщая бедность, спокойная на уровне обыденного восприятия религиозность, коллективный труд, коллективные (всей деревней) похороны и поминки – всё  это помещало индивидуальное сознание и восприятие смерти в общее, единое, бесконечное жизненно-послежизненное русло («На миру и смерть красна»).

У Толстого в рассказе «Три смерти» ямщик умирает на печи в ямской избе. У него нет родственников. Теперь уже за ненадобностью он отдаёт свои сапоги молодому ямщику. Совестится перед хозяйкой: «Ты на меня не серчай, Настасья, скоро опростаю угол-то твой»[2]. И буднично, как о чём-то естественном, говорит о приближающейся смерти. Кончина для него не являлась проблемой. Смерть при данном отношении не отрывает человека от общества, коллектива, семьи. Живые и мёртвые не разлучались, они оставались вместе «до конца времён».

В европейском сознании индивидуализация человеческого «Я» начинается в позднем Средневековье. Позже эта тенденция закрепляется развитием капиталистических экономических отношений. На начальном же этапе данного процесса духовная сфера оказалась не в состоянии выработать приемлемый умиротворяющий вариант взаимоотношений индивида и его личной смерти. Эта ситуация нашла своё отражение в художественном творчестве того времени. «Пляски смерти» надолго стали тематическим стержнем изобразительного творчества.

Нельзя отрицать, что нормальное человеческое сознание, психика стремятся адаптироваться не только к внешним условиям, но и нацелены на гармонизацию, упорядочение внутреннего мира. Индивид может вообще убрать из поля зрения свою будущую смерть, не думать о ней. Действительно, зачем загружать себя дискомфортными мыслями и эмоциями?! Не лучше ли, пока живы-здоровы, «забыть» о собственной смерти, вычеркнуть её из сознания. Такой вариант отношения к проблеме демонстрирует современный менталитет западного обывателя, нацеленного на жизненный «успех», прежде всего, - материальный.

Но ведь закрыть глаза на свою будущую кончину - не значит объективно избавиться от неё. Она всё равно наступит со стопроцентной гарантией. Причём это может произойти необязательно в преклонном возрасте - слишком много трагических случайностей подстерегают хрупкую человеческую жизнь. В связи с этим зададим естественный вопрос: возможно ли не ошибаться в поступках и в жизни в целом, «забыв», что она (эта самая жизнь) не вечна? Ответ очевиден. Уместно высказанное С. Грофом недоумение по этому поводу: «Каждому приходится переживать кончину близких родственников и, наконец, столкнуться с фактом собственной бренности и биологической смертности. Учитывая естественность смертности, просто поразительно стремление человека избежать проблем и уклониться от вопросов, связанных с нею»[3].

В данном контексте речь идёт не о том, что человек должен постоянно думать о своей смерти. Нет, человек должен думать о жизни. Но видеть её нужно такой, какой она является в действительности, - конечной. Такое видение обостряет ощущение ценности каждого проживаемого мига и позволяет планировать ближнюю и дальнюю перспективу так, чтобы на любом этапе (в том числе и после смерти) не сожалеть о совершённых делах и поступках. Мы говорим «в том числе и после смерти», имея в виду, что мыслящему человеку не всё равно, какой след после него останется. Этот след является своеобразным продолжением индивидуальной жизни в оценках, мыслях и чувствах других людей. По крайней мере, никакой другой реальный опыт личного бессмертия науке пока неизвестен.

Результативность проживаемой жизни, успешное выполнение её плана способствует снижению страха смерти. Хотя, конечно, полностью абстрагироваться от ощущения трагичности человеческой судьбы невозможно. Даже при наличии у человека способности рационально снизить остроту этой проблемы, она всё равно периодически будет напоминать о себе через инстинкт самосохранения, заложенный в нас природой. Да и сознание не в состоянии представить себя исчезнувшим, превратившимся в «ничто».

Одним из вариантов снятия этого ощущения трагичности жизни является спасение в религии, которая предписывает те или иные правила поведения, обещая за это счастливое бессмертие. Но чтобы обрести его, нужна искренняя, безоговороч­ная вера в того или иного бога. А такая вера - как любовь: она или есть в душе, или её нет. Человек не может, например, приказать себе с завтрашнего утра стать верующим, а значит, - и бессмертным. Хотя именно перспектива бессмертия и даруемая ею гармония жизнеощущения на этом свете и обращают человеческий взор к вере, к религии.

Слишком велика жажда вечной жизни, чтобы не припасть к источнику, который обещает её утоление. Но в научном русле дискутировать по поводу потусторонней жизни бессмысленно. Это не означает отрицательной нравственной оценки роли религии в судьбах людей. Да и наука не является синонимом ортодоксальному атеизму. Существование жизни на земле трудно (даже невозможно) представить случайным сцеплением молекул, без участия Создателя (Бога). И если вера помогает индивиду обрести гармонию существования и прокладывать жизненный путь в нравственном русле, достигнутая благая цель позволяет при этом условии позитивно оценивать религиозное учение, которым руководствовался человек. Мы говорим «при этом условии», так как возможна фанатичная вера, обрекающая на творение зла, то есть уводящая верующего от истины. Но виновным в данном случае оказывается и сам человек. Ведь именно он сделал такой выбор.

Как видим, вера в бога не исключает, а подразумевает философствование по поводу жизни и смерти. Уместно вспомнить притчу Иисуса Христа о сеятеле:

«Многие пророки и проповедники желали видеть, что вы видите, и не видели, и слышать, что вы слышите, и не слышали»[4]. И слово о Царствии Небесном может быть понято не каждым верующим в Бога, а только тем, у кого (говоря современным языком) достаточно развито мышление: «Посеянное же на доброй земле означает слышащего слово и разумеющего, который и бывает плодоносен»[5]. Эта притча помещает в единое русло религиозное и рациональное постижение смысла жизни. И если достигнут нравственный результат, нет необходимости дискутировать о целесообразности того или иного пути к нему.

Не веруя в ортодоксальное религиозное учение, человек или социальная группа могут создавать своего бога, свою религию, частным вариантом которой являются идеологии, пытающиеся нарисовать людям жизненные ориентиры и ответить на их духовные запросы. Но и в этом случае человек может стать марионеткой навязанных ему идей. Даже в недалеком прошлом целые, казалось бы, цивилизованные, нации служили деструктивным целям политиков. Так, например, в годы Второй мировой войны тысячи немецких солдат верили, что воюют и погибают за будущую великую Германию. История заставляет констатировать, что в решении проблемы смысла жизни и смерти индивид не имеет права выступать в роли объекта – он  сам должен находить ответы на главные вопросы. И здесь ни на кого нельзя положиться, кроме собственного мышления.

Поэтому во все времена человеческому сознанию свойственно воспринимать нравственные ценности не только в религиозном варианте, а как выведенные из самой жизни, из истории, доступные дискурсивному мышлению и доказательству. Причём с развитием человечества в исследованиях смерти и бессмертия философской составляющей постепенно отводилось всё больше и больше места. Человеческое мышление, развиваясь и целенаправленно изменяя социальную жизнь, стало относиться к самому себе с заслуживающим того доверием. Так, представитель экзистенциализма Ж.-П. Сартр считает, что философия должна решать вопрос о жизни и смерти без бога и независимо от бога. «Даже если бы бог существовал, - пишет он, - это ничего бы не изменило... Это не значит, что мы верим в существование бога. - просто суть дела не в том, существует ли бог. Человек должен обрести себя и убедиться, что ничто не может его спасти от себя самого, даже достоверное доказательство существования бога»[6].

Для философии данная проблема существовала всегда. Акцентирование внимания философов Античности на проблеме смерти говорит о том. что отношение к ней не было индифферентным. Она тревожила. Закономерно, что рассуждения многих мыслителей представляют своеобразную философскую терапию «больного смертью» человеческого сознания. Они рационально, логически убеждают себя и других, что смерть недостойна страха. Но коль приходится в этом убеждать, значит, страх был.

Великие мыслители всех времён и народов пытались найти приемлемый вариант отношений человеческого сознания с предстоящей неминуемой смертью. Например, Эпикур своим абсолютным рационализмом вообще устраняет человеческую встречу со смертью: «Самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения, так как когда мы существуем, смерть ещё не присутствует: а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем»[7].

Своеобразный кодекс взаимоотношений со смертью предложил в своих письмах к Луцилию римский философ и писатель Сенека. Его рассуждения можно свести в несколько заслуживающих внимания тезисов:

-           смерть не впереди, а за плечами, так как все прожитые годы принадлежат ей;

-           человек боится не смерти, а мыслей о смерти, поэтому о ней нужно посто­янно размышлять, чтобы приучить сознание к спокойному восприятию смерти:

здравый рассудок в состоянии избавить человека от страха смерти;

жизнь ценна не продолжительностью, а качеством («как пьеса»);

необходимо всегда быть готовым к смерти:

если смерть человеку не страшна, то ему уже ничего не страшно[8].

Вот такая спокойная, трезвая рассудительность философа, направленная на преодоление страха смерти, вполне заслуженно превратила его нравственные письма к Луцилию в бессмертные, так как и в настоящее время во взаимоотношениях со смертью сознание человека находится в той же ситуации. Поэтому человек вынужден рассуждать. Действительно, если смерть неизбежна, философствующий рассудок ужасу и страху предпочтёт, или будет стремиться предпочесть, спокойствие и достоинство, так как второе аксиоматически ценнее первого.

Через полторы тысячи лет идеи Сенеки эхом отозвались в «Опытах» Монтеня. В борьбе со смертью он применяет уже апробированное оружие: «Но так как от неё ускользнуть невозможно,... давайте научимся встречать её грудью и вступать с нею в единоборство. И, чтобы отнять у неё главный козырь, изберём путь, прямо противоположный обычному. Лишим её загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще»[9]. Даже одна из глав «Опытов» озаглавлена автором «О том, что философствовать - это значит учиться умирать».

В эпоху Просвещения доминирует вера в гуманизм, прогресс и торжество человеческого разума. Вместе с тем развитие естествознания в механистическом русле и складывание экономических отношений, весьма далеких от гуманистических прогнозов, постепенно наращивали минорную струю реализма во взглядах на человека. Вселенная предстала бесконечной, и на фоне её масштабов проблемы жизни индивида и сам он оказались своеобразными песчинками в пустыне. Эту мысль прочувствованно выразил Б. Паскаль: «Когда я размышляю о мимолётности моего существования, погружённого в вечность, которая была до меня и пребудет после, о ничтожности пространства, не только занимаемого, но и видимого мною, растворённого в безмерной бесконечности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я трепещу от страха.. .»[10].

XX век подтвердил, что проблема смерти и бессмертия остаётся вечной в философии. В новых социальных условиях, на новом уровне культуры философы вместе с тем обречены обращаться к тем же, рассмотренным выше, вариантам анализа. При этом предпринимаются попытки углубить исследование темы или внести новые аспекты в её методологию и содержание. Так, в советский период официальная философия и идеология переводили решение проблемы в социальную пло­скость, когда имелось в виду бессмертие в творениях, делах и поступках. В сущности, это понимание бессмертия стоит на варианте веры, что «весь я не умру!». Пушкин, когда писал «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», имел в виду именно бессмертие в творениях: «Душа в заветной лире мой прах переживёт...»[11]. Жёсткая советская философская критика религиозных концепций смерти и бессмертия лишний раз подтверждает важнейшее значение этих вопросов для людей, живущих в любые времена.

Ретроспективный взгляд на «философскую терапию» смерти показывает, что, определив сознание как виновника страха исчезновения, превращения индивида в «ничто», нам ничего не остаётся, как с помощью этого самого сознания и находить приемлемые варианты, по крайней мере, недеструктивного для психики отношения к вечной проблеме. Таким образом, размышления индивида о конечности собственного бытия одновременно являются поиском ответов на вопросы, связанные со смыслом жизни. А смысл - высшая ценность, он дороже самой жизни. И призывы любить жизнь больше её смысла остаются лишь призывами, ибо мыслящий человек любит и ценит её, прежде всего, потому, что она не бессмысленна.

В тело любого животного природа заложила стремление к выживанию, инстинкт самосохранения. Это биологическое качество присуще и человеку. Но у него жажда жить, не умирать присутствует ещё в сознании как осмысленная нужность, целесообразность, ценность жизни. Перед мышлением жизнь предстаёт со знаком «плюс»: она приносит радость, счастье. У человека есть возможность испытать великое чувство любви, наслаждаться красотой природы, искусством, ощутить себя творцом и получать радость от процесса творчества. И так как всё это прекрасно, ценно, сознание не может смириться с исчезновением радости жизни, со смертью. Оно хочет, чтобы эта радость продолжалась вечно. Заметим: речь идёт не о любом вечном существовании, а о бессмертии счастливой, радостной жизни - то есть жизни, имеющей ценность для человека, под которым в контексте наших рассуждений подразумевается индивид с достаточно развитым самосознанием и мышлением.

И если такой человек проходит весь жизненный цикл, выполнив своё предназначение, реализовав в нравственном русле творческие возможности, испытав широчайший диапазон чувств, которые делают жизнь по-настоящему счастливой, - он может претендовать на бессмертное существование жизни, лишь подобной этому пройденному пути. Но даже, если б это возможно было физически, бесконечное повторение уже известного жизненного круга не может получить разумного оправдания. Вышеназванные прекрасные проявления жизни имеют ценность благодаря их уникальности, благодаря тому, что человек ощущает их впервые. То есть, чтобы повторно испытать все радости детства, потом глубину чувств любви, творческого вдохновения и открытия, надо стать другим. Это и происходит при естественном жизненном процессе: старик умирает, а новорождённый вступает в жизнь.

«Но это уже не я!», - может воскликнуть жаждущий бессмертия оппонент. Но какое же «я» он боится потерять, коль оно, это «я», постоянно менялось в течение всей его жизни, доходя до отрицания себя прежнего! «Если бы я встретился с собой 30-летним, то стал бы себе врагом», - заявил в одном из интервью 80-летний Даниил Гранин.

Если человеку удалось реализоваться, смерть тела не должна тревожить точно так же, как не тревожит нас в процессе жизни переход из детства в юность, а из юности - в зрелость. А ведь при этих переходах реально умирает, исчезает сначала духовный мир ребёнка, затем - юноши. Человек становится другим. И испытывает страдания не потому, что не стало его, прежнего, а потому и в том случае, если тот. прежний, из-за иллюзий, глупости или лени жил не так. как надо, если упустил что-то важное, значимое, что уже не исправишь и не вернёшь.

Источником страдания выступает не окончание отдельного этапа или всей жизни в целом, а предшествующее существование, которое было ошибочным, которое недостойно повторения, а значит, и бессмертия. Поэтому страшно умирать тому, чья жизнь была пустой, бессмысленной. В этом случае индивид осознанно, а чаще неосознанно, ощущает трагедию, ужас приближающейся смерти, так как жизни - настоящей, человеческой - не было и уже никогда не будет.

Подобное существование отрицается культурой, которая выросла из разумности, мудрости человека и порождённых ими жажды смысла и бессмертия. Она впитывает остроту, глубину, многогранность индивидуальных чувств, созидательность и гуманность устремлений - всё то, что служит осуществлению человеческого предназначения, чтобы повторить это с новыми оттенками уникальности в другом индивиде, а затем снова передать в будущее. И так будет, пока существует человечество. Это и есть не сказочное, а реальное бессмертие души в раю, которого жаждет наше сознание. Возможно, именно такой рай и имел в виду в своё время Иисус Христос.

В таком контексте объективно безнравственная индивидуальная жизнь - в случае осознания её - является бессмысленной, то есть ненужной. Подчеркнём: в случае осознания её! При этом человеческое сознание погружается в такую духовную муку («ад»), что предпочитает самоубийство продолжению такой «жизни». Если же подобная трагедия не осознаётся индивидом, возникает вопрос о степени развития в нём духовности или, как говорят в народе, - человечности. А были ли в таком случае Человек и человеческая жизнь? Вопрос похож на риторический.

Отдельным аспектом рассматриваемой темы смерти и бессмертия является преодоление естественного человеческого страха физических мучений, боли, которые часто сопровождают процесс умирания. И если бы у человека, дожившего до глубокой старости, был выбор, он. естественно, предпочёл бы «легкую», моментальную смерть «тяжёлой и продолжительной болезни», о которой чаще всего информируют некрологи. Действительно, если финишная прямая жизни объективно и бесповоротно превращается в невыносимую физическую боль, муку, то такой жизни умирающий однозначно ставит знак «минус». Избавиться от неё - значит избавиться от мучений. В связи с этим в научных и медицинских кругах уже много лет обсуждается тема активной эвтаназии. В ряде стран она практикуется. Вместе с тем. когда речь идёт о практической реализации, возникает необходимость учёта ряда условий (в том числе этических нюансов), которые не всегда можно обеспечить со стопроцентной гарантией. Поэтому на сегодняшний день как нет единой точки зрения на решение проблемы, так нет и юридического механизма, способного обеспечить ту самую стопроцентную гарантию.

Большинство живущих обречены пройти через физические и связанные с ними эмоциональные страдания. С точки зрения обыденного мышления с человека в этой ситуации уже ничего нельзя требовать, его можно только жалеть. Но такой точке зрения есть альтернатива, диктуемая нравственным смыслом жизни человека. Именно эту альтернативу имел в виду В. Франкл, когда наряду со смысложизненными ценностями созидания и позитивного переживания выделил ценности отношения человека к безвыходной ситуации: «То, как он принимает тяготы жизни, как несёт свой крест, то мужество, что он проявляет в страданиях, достоинство, которое он выказывает, будучи приговорён и обречён, - всё это является мерой того, насколько он состоялся как человек»[12].

Если в сознании самого индивида эмоции отчаяния заглушат осмысление ситуации с точки зрения смысла и ценностей жизни, этот несчастный действительно будет представлять сгусток страданий и жалости, у которого всё потеряно и ничего уже нельзя приобрести. Рациональное же мышление, акцентированное на нравственном смысле жизни, приводит индивида к альтернативному решению: не сдаться, с великим мужеством перенести удары судьбы, проявить высочайшие нрав­ственные качества, волю, а если смерть неминуема, то умереть достойно, как подобает человеку в высшем понимании значения этого слова.

Ценности отношения показывают, что пока человек живёт, у него всегда есть возможность жить со смыслом. Не случайно подобные примеры представляют объект внимания публицистики, художественной литературы и искусства. Понимание индивидом этого всеобщего значения его личного отношения к ситуации и позволяет ему обретение данных смысложизненных ценностей воспринимать как долг и перед своей жизнью, и перед другими людьми.

Современная идеология материального состязания, характерная для западного менталитета и насаждаемая в постперестроечный период в России, абсолютизирует успех в этой сфере как главную смысловую ценность. При этом болезнь, умирание и тем более ушедшие в мир иной оказываются антиподами этой ценности и автоматически вытесняются на периферию индивидуального сознания и общественного внимания. Такая ситуация не может не усиливать страха стареющего человека перед своей будущей, в том числе посмертной, судьбой. Но ведь не требуется большой философской мудрости, чтобы на любом самом успешном и счастливом жизненном этапе понимать, что ситуация умирающих и умерших является твоей, и ты в ней неизбежно окажешься в недалеком будущем. И здесь мы снова возвращаемся к этике, к тому, что быть безнравственным человеку невыгодно стратегически, по большому жизненному счёту.

Умирающие и умершие не могут быть вычеркнуты из жизни. Они — это мы. пока ещё живущие. Отношение к мёртвым - это показатель уровня развития нравственности индивида и социума, так как в нём. этом отношении, проявляется забота о будущем ныне живущих, об их бессмертии. Актуализация и увековечение памяти в различных социальных подструктурах о каждом достойно прошедшем жизненный путь будет позитивно влиять на нравственную позицию большинства живущих, ибо мыслящему человеку становится не всё равно, что будет потом. А память отбирает и сохраняет прежде всего то, что достойно бессмертия.

Данная проблема - не плод праздных философских размышлений. Неравнодушное, обострённое её восприятие особенно характерно для современного российского менталитета, так как в прошлом сначала религиозная, затем коммунистическая идеологии увязывали индивидуальную жизнедеятельность со служением высшему началу, с перспективой бессмертия. Рисуемый ныне образ успешного потребителя и атрибуты личного обогащения не могут конкурировать с этими духовными ценностями.

Современный идеологический вакуумв обществе связан не только с вопросом: «Куда идти России?», а прежде всего с вопросом: «Куда идти человеку?». Поэтому наше будущее, если прогнозировать его перспективу как гуманистическую, обречено приближаться к приемлемым ответам на вечные вопросы homo sapiens.

 

 

Библиографический список

Гроф, С. Человек перед лицом смерти / С. Гроф. - М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. -239 с.

Монтень, М. Опыты / М. Монтень. - М.: Правда, 1991. - 656 с.

Мф., 13, 17.

Мф., 13,23.

Паскаль, Б. Мысли / Б. Паскаль. - СПб.: Издательство «Азбука», 1999. - 335 с.

Пушкин, А.С. Звезда пленительного счастья / А.С. Пушкин. - М.: Воениздат, 1990.

Сартр, Ж.-П. Экзистенциализм - это гуманизм / Ж.-П. Сартр // Сумерки богов. - М.: По­литиздат, 1989. - С. 319-344.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию / Сенека // Если хочешь быть свободным. -М.: Политиздат, 1992. - С. 7-110.

Толстой, Л.Н. Три смерти / Л.Н. Толстой // Толстой Л.Н. Повести и рассказы. - М.: Совет­ская Россия, 1982.-С. 163-175.

Франкл, В. Человек в поисках смысла / В. Франкл. - М.: Прогресс, 1990. - 368 с.

Эпикур. Эпикур приветствует Менекея / Эпикур // Человек: Мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и бессмертии. - М.: Политиздат, 1991. - С. 125-128.

 

Автор: Валерий Ермолаевич КУЛЕШОВ – доктор философских наук, профессор кафедры гуманитарных дисциплин Тихоокеанского военно-морского инстута им. С.О. Макарова, Владивосток

 ______________________________________________________________

[1] Гроф С. Человек перед лицом смерти. М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. С. 17

[2]Толстой Л.Н. Три смерти // Толстой Л.Н. Повести и рассказы. М.: Советская Россия, 1982. С. 169.

[3] Гроф С. Человек перед лицом смерти. М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. С. 18. 4

[4] Мф., 13, 17.

[5] Мф., 13,23.

[6] Сартр Ж.-П. Экзистенциализм - это гуманизм // Сумерки богов. М.: Политиздат, 1989. С. 344.

[7] Эпикур. Эпикур приветствует Менекея // Человек: Мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и бессмертии. М.: Политиздат, 1991. С. 126.

[8] Сенека. Нравственные письма к Луцилию // Если хочешь быть свободным / Сенека и др. М: Политиздат, 1992. С. 7-110.

[9] Монтень М. Опыты. М.: Правда, 1991. С. 69.

[10] Паскаль Б. Мысли. СПб.: Издательство «Азбука», 1999. С. 38-39.

[11] Пушкин А.С. Звезда пленительного счастья. М.: Воениздат, 1990. С. 17.

[12] Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990. С. 174.

 

Источник: В.Е.Кулешов, «Диалектика смерти и смысла жизни», журнал Религиоведение, №4/2015 стр.116-123

 

Добавить комментарий

Комментарии проходят премодерацию.
Рекомендуем вам пройти процедуру регистрации. В этом случае ваши комментарии будут публиковаться сразу, без предварительной модерации и без необходимости вводить защитный код.
   


Защитный код
Обновить

 Rambler's Top100