Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас 390 гостей и 3 зарегистрированных пользователей на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



ПРАВОВАЯ ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ

Печать

Айдар СУЛТАНОВ

 

коллаж «Самая главная задача права состоит в том, чтобы указать разумному существу такое правило поведения, которое оно могло бы иметь в виду постоянно и заранее».

Ильин И.А. Общее учение о праве и государстве[i].

 

«Первое условие хорошего законодательства о печати состоит в том, что нельзя обвинять за целую книгу или статью на основании выводов или заключений сделанных из нея, в обвинительном акте должны быть прописаны подлинные слова, за которые писатель обвиняется, без всяких из них выводов и заключений, с обозначением только, какое в этих словах заключается преступление».

 Берви-Флеровский В.В. Свобода речи, терпимость и наши законы о печати [ii]. 

 

«Цензурное законодательство должно было состоять в отсутствии законов … Произвол и полицейский порядок в делах печати стали синонимами».

 Фойницкий И. Я. Моменты истории законодательства о печати[iii].

 

Город съела сера, наступила сила,/ Воцарилась мера. / Суетятся волки у очков разбитых, \ Соберу осколки,  за любовь убитых.

Ю.Ю. Шевчук

 

Доктрина «ничтожность вследствие неопределенности» (void for vagueness) является элементом надлежащей правовой процедуры. Согласно этой доктрины, неопределенность  нормативного акта, когда он изложен нечетким, недостаточно понятным языком, влечет его ничтожность как нарушающего требование о «надлежащей правовой процедуре» (due process clause). В отсутствие закона, в котором были бы ясно и недвусмысленно сформулированы требования, понятные простому гражданину, на основании которых можно было бы предвидеть последствия совершения или не совершения действий, данная доктрина полагает, что отсутствует надлежащая правовая процедура.

Надо отметить, что данная доктрина очень схожа с принципом правовой определенности. В последнее время принцип правовой определенности часто рассматривают как принцип, обеспечивающий стабильность вступивших в законную силу решений (resjudicata), благодаря Постановлениям ЕСПЧ, осудившим практику отмены вступивших законную силу судебных решений в порядке надзора[iv].  Наиболее известными и чаще всего цитируемыми из них являются Постановления по делам "Рябых против Российской Федерации" (от 24 июля 2003 г.) и "Волкова против Российской Федерации" (от 5 апреля 2005 г.), послужившие основанием для принятия Промежуточной резолюции Комитета министров Совета Европы от 8 февраля 2006 г. ResDH(2006) относительно нарушения принципа правовой определенности в результате пересмотра судебных решений в порядке надзора в ходе судебных разбирательств по гражданским делам в Российской Федерации.

Однако, resjudicata - лишь одна из граней принципа правовой определенности, который требует такого правового регулирования, которое обеспечивало бы участникам соответствующих отношений возможности в разумных пределах предвидеть последствия своего поведения и быть уверенными в неизменности своего официально признанного статуса, приобретенных прав и обязанностей.

Принцип правовой определенности предполагает стабильность правового регулирования и существующих правоотношений.  Хотя в Конституции РФ данный принцип напрямую не закреплен, Конституционный Суд РФ полагает его конституционно-правовым:

Общеправовой критерий определенности, ясности, недвусмысленности правовой нормы вытекает из конституционного принципа равенства всех перед законом и судом, поскольку такое равенство может быть обеспечено лишь при условии единообразного понимания и толкования правовой нормы всеми правоприменителями (см.: Постановления от 25 апреля 1995 года N 3-П; от 15 июля 1999 года N 11-П; от 11 ноября 2003 года N 16-П).

 Из конституционных принципов равенства и справедливости вытекает требование определенности, ясности, недвусмысленности правовой нормы, поскольку иное не может обеспечить ее единообразное применение, не исключает неограниченное усмотрение в правоприменительной практике и, следовательно, неизбежно ведет к произволу (см.: Постановление от 13 декабря 2001 года N 16-П, Постановление от 17 июня 2004 года N 12-П, Постановление от 17 октября 2012 №21-П ).

Требование определенности вытекает из самой природы правовой нормы как равного масштаба, равной меры свободы для всех субъектов[v].

Принцип правовой определенности имеет своей целью обеспечить участников соответствующих отношений возможностью точно спрогнозировать результат своих действий и в том числе дать надежду, что права данных лиц будут защищены, что при разрешении спора действия правоприменителя также будут прогнозируемы и предсказуемы, и не будут меняться от случая к случаю, и не будут меняться от региона к региону. Этот принцип призван гарантировать стабильность. Судебная система, стремящаяся выполнять стабилизирующую функцию, создавать уверенность в справедливости и надежности законов, объективности и предсказуемости правосудия, также работает на принцип правовой определенности, который в свою очередь является элементом принципа верховенства права[vi].

Требование определенности - важнейший конститутивный признак норм права как системы социальных норм[vii]. Формальная определенность права - его важнейший признак, без которого права в принципе быть не может[viii].

 Требование правовой определенности образует "один из основополагающих аспектов принципа верховенства права"[ix], является его необходимым следствием и условием реализации. В решении по делу «Маркс против Бельгии» от 13 июня 1979 года ЕСПЧ подчеркнул, что принцип правовой определенности "неотъемлемо присущ праву Конвенции" (п. 58). ЕСПЧ во многих своих Постановлениях  напоминал, что в соответствии с его сложившимися прецедентными нормами выражение "предусмотрены законом" требует, чтобы спорная мера имела основу в национальном законодательстве, и чтобы закон был сформулирован с достаточной ясностью, позволяя гражданину предвидеть последствия, которые может повлечь определенное действие, и соответствующим образом регулировать свое поведение (см. в качестве классического примера Постановление ЕСПЧ от 26 апреля 1979 г. по делу "Санди таймс" против Соединенного Королевства" (Sunday Times v. United Kingdom) (N 1), Series A, N 30, § 49)[x].

Наиболее сильный аргумент против широкого применения произвола властей при вмешательстве в свободу мысли, совести и религии был сформулирован в Постановлении ЕСПЧ по делу «Хасан и Чауш против Болгарии»[xi]. В данном деле ЕСПЧ отметил, что действия властей были неуместны, потому что они основывались на недопустимой и неясной законодательной основе. Требования того, чтобы действия властей были «предусмотрены» законом означает, что «закон должен быть, как понятным, так и предсказуемым, он должен быть сформулирован с достаточной степенью ясности …В рамках национального законодательства исполнение этих требований  должно обеспечить средства правовой защиты от произвольного вмешательства органов государственной власти в права, охраняемые Конвенцией. Влияние на основные права, оставленное на усмотрение исполнительных органов власти, обладающих неограниченными полномочиями, будет противоречить закону - это один из основных принципов демократического общества, отраженных в Конвенции. Следовательно, закон должен достаточно четко разъяснять пределы такого усмотрения, предоставленного соответствующим органам власти, и порядок их использования[xii].

Надо отметить, что с момента принятия федерального закона «О противодействии экстремисткой деятельности» не стихают споры о возможности его применения и что положения данного закона настолько неопределенны, что могут быть причиной произвола.

В книге «Стандарты Европейского Суда по правам человека и российская правоприменительная практика. Сборник аналитических статей», подготовленной Центром содействия международной защиты, был сделан анализ данного закона через призму Конвенции и практики ЕСПЧ: «Федеральный закон «О противодействии экстремисткой деятельности» использует понятия «вражда», «унижение достоинства», «пропаганда исключительности, превосходства или неполноценности», которые обладают полисемантичностью, что характерно для русского языка. Но в силу того, что определения указанных понятий в данном законе либо в других нормативных актах отсутствуют, появляется возможность различного их толкования. Это нарушает принцип «правовой определенности», выработанный Европейским Судом, который во многих своих решениях повторяет, что законы, устанавливающие ограничения свободы выражения мнения, должны быть четкими и ясными, чтобы разумный человек имел возможность предсказать последствия своего поведения и применения к нему закона. На нечеткость понятия «экстремистская деятельность» указывает и Комитет по правам человека ООН»[xiii].  

Надо отметить, что требование правовой определенности не было рождено практикой ЕСПЧ и Конституционного Суда РФ. Еще в XIX веке писали, что «…законодательство следует постоянно, насколько это возможно, очищать от неопределенных законов. Пусть  законодатели подумают, как злополучно положение гражданина каждый раз, когда он не может с точностью решить, где кончается его право и начинается преступление»[xiv].

Берви-Флеровский В.В. весьма эмоционально сформулировал суть принципа правовой определенности – «не варварство ли наказывать на основании закона, о котором не можешь себе составить даже точного понятия»[xv].

Надо отметить, что предмет рассмотрения в книге Берви-Флеровского был отчасти схож с проблемой определенности закона о противодействии экстремистской деятельности: «Чтобы осудить человека за возбуждение ненависти и презрения, необходимо, чтобы чувства эти действительно были возбуждены сочинением… все это должно быть доказано не какими-нибудь догадками или вероятностями… юриспруденция возмущается мыслью осуждения человека на основании догадок и вероятностей. Применение законов  о возбуждении ненависти… деморализовало бы наших судей и унизило юриспруденцию…Понятие о вражде настолько же неопределенно, как и понятие о ненависти и презрения»[xvi].

Мы  вынуждены продолжить критику с точки зрения В. В. Берви-Флеровского уже другого закона принятого в XXI веке – федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности», который содержит такие неопределенные понятия как «экстремистская деятельность», «социальная группа» и «экстремистские материалы».

Неопределенность данных понятий позволяет правоприменителю произвольно их трактовать. Ни в статье 1 Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности», содержащего определения, ни в других статьях данного закона нет ясных и конкретных определений «экстремистской деятельности», «экстремизма», «экстремистских материалов» и «социальной группы».

Эта неясность приводит к тому, что почти все дела по данному роду дел разрешаются лишь на основе «экспертиз». Этот факт позволяет нам воспользоваться точкой зрения на данную проблему представителя экспертного общества Смирнова А.А. ведущего эксперта АНО «Лаборатория прикладной лингвистики». В его интересной работе «Заметки о лингвистической экспертизе 2 (экстремизм и утрата искренности)»  он пишет, что «основная проблема с исследованием текстов на предмет экстремизма возникает благодаря нечёткости и ненаучности самого понятия экстремизм в понимании законодателя, правоприменителя и общества в целом. Экспертная практика показывает, что под понятие словесного экстремизма подпадает целый пучок совершенно неоднородных высказываний. Неоднородность имеется и в объектах «вражды» (от рас и национальностей до неопределённых групп людей, объединённых неопределённым же понятием «социальная группа»), и в авторах высказываний (от политических деятелей до анонимных посетителей блогов и форумов), и в общественной оценке криминальности этих деяний»[xvii].

Эксперт на основе собственного анализа делает вывод, который мы разделяем: «…непонимание у судебно-следственных работников вызывают отнюдь не материалы экспертизы, то есть не проверяемые на экстремизм высказывания. Объектом их непонимания является экстремистское законодательство, по которому они должны оценивать событие преступления и, в том числе, некоторые тексты. Иными словами, законодательные акты об экстремизме написаны настолько невнятно, что исполнительные органы, суд и следствие, просто не способны их осознанно применить»[xviii].

 Смирнов А. А. далее пишет: «поэтому они, не стесняясь, перекладывают эту задачу на экспертов-лингвистов. Вначале они вместо вопросов к экспертизе присылали экспертам полный текст закона об экстремизме, со временем стали ограничиваться отдельными его фрагментами, на первый взгляд относящимися к речевой деятельности...»

Причем, как указывает эксперт и законодатели, которые принимали закон об экстремизме, тоже не всегда его понимают. Этот факт эксперт иллюстрирует на примере дискуссии двух депутатов Госдумы, С. Абельцева и Г. Гудкова - они объясняют его смысл противоположным образом. С. Абельцев считает, что закон об экстремизме защищает власть от излишне ретивого общества, Г. Гудков напротив считает, что закон защищает общество от излишне ретивой власти. Иными словами, объект защиты оказывается у них прямо противоположным…

Эксперт справедливо отмечает - в законе не назван (= отсутствует) объект защиты от данной разновидности противоправных действий (экстремизма).

Смирнов А.А. отмечает, что неясность и противоречивость законодательства приводит к тому, что для квалификации деяния как экстремистского суду недостаточно здравого смысла и общего знания (освобождающего от доказывания) как в советские времена. А эксперты, которых суд привлекает как бы для разъяснения непонятного, не имеют права квалифицировать деяние, но, тем не менее, фактически делают это, поскольку кроме них больше некому. Вредное явление экспертократии в данном случае логично переходит в абсурд.

Профессор и эксперт Галяшина Е.И. также обращает внимание на недопустимость постановки на разрешение эксперта вопросов о наличии в тексте признаков состава правонарушения, в частности, наличия или отсутствия в тексте «публичных призывов к осуществлению экстремисткой деятельности»; «признаков возбуждения социальной, расовой, национальной или религиозной ненависти либо вражды»; «признаков унижения национального достоинства человека, либо группы лиц»; «оскорбления, затрагивающего национальные или религиозные чувства» и т.п. В противном случае заключение эксперта может быть признано недопустимым доказательством, поскольку эксперт, отвечающий на правовые вопросы, выходит за пределы своей компетенции[xix].

Мы не можем не согласиться с экспертами – в целом ряде экспертных заключений и заключений специалистов, которые были в нашем распоряжении, все они были фактически по правовым вопросам и именно они содержали суждение о том, что материалы экстремистские…

Но только суд может устанавливать наличие или отсутствие правового состава правонарушения в виде осуществления экстремистской деятельности. Правовая оценка является частью отправления правосудия и отправление правосудия  не может быть узурпирована кем-либо и делегирована кому-либо. Правосудие в РФ отправляется только судом.

В п. 4 Постановления Пленума «О судебной экспертизе по уголовным делам», п. 23 Постановления Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам о преступлениях экстремистской направленности» содержится официальное разъяснение, запрещающее постановку вопросов перед экспертами. В частности, указано, что «При назначении судебных экспертиз по делам о преступлениях экстремистской направленности не допускается постановка перед экспертом не входящих в его компетенцию правовых вопросов, связанных с оценкой деяния, разрешение которых относится к исключительной компетенции суда. В частности, перед экспертами не могут быть поставлены вопросы о том, содержатся ли в тексте призывы к экстремистской деятельности, направлены ли информационные материалы на возбуждение ненависти или вражды».

Запрет постановки перед экспертами правовых вопросов установлен не только в уголовном процессе – этот запрет следует из того, что правосудие осуществляется только судом.

Об этом запрете в гражданском процессе было разъяснено в п.13 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 24 июня 2008 г. N 11 "О подготовке гражданских дел к судебному разбирательству" - «Недопустима постановка перед экспертом (экспертами) вопросов правового характера, разрешение которых относится к компетенции суда».

К сожалению, все эти разъяснения уже долгое время остаются только словами, написанными на бумаге, поскольку даже сам Верховный Суд РФ оставляет без внимания указания в кассационных и надзорных жалобах на то, что экспертиза предрешила судебное решение, ответив на правовые вопросы, что экспертиза осуществлена за пределами компетенции экспертов, в нарушении разъяснений, данных Пленумом Верховного Суда РФ.

Это все подтверждает, что автор работы «Заметки о лингвистической экспертизе 2 (экстремизм и утрата искренности)» прав, в том, что без экспертов суды не в состоянии применить положения закона о противодействии экстремистской деятельности.

Он в данном мнении не одинок. Приведем выдержку из статьи известного лингвиста, доктора филологических наук, директора Института лингвистики РГГУ Максима Кронгауза, опубликованной 17 ноября 2010 года на портале «Forbes.ru», в которой он указывает, что надзорный орган, а зачастую и суд, перекладывают ответственность на ээксперта за «антиэкстремистское» решение: «Эксперта … очень часто используют для того, чтобы обвинить кого-то в экстремизме, задавая ему прямой вопрос, является ли данное высказывание или текст экстремистским. Лингвист не должен отвечать на такой вопрос, поскольку положительный ответ фактически сразу подводит человека под статью, а лингвист ни в коем случае не является судьей. …Подобное стремление снять с себя ответственность свидетельствует о невнятности законодательной нормы и неуверенности правоприменителя в его толковании, в то время как совершенно очевидно, что если высказывание разжигает и призывает, то оно призывает и разжигает массы. То есть массы способны разобраться в этом без помощи лингвиста. Значит, способен это сделать и суд, но юристам проще переложить ответственность на эксперта, а это в свою очередь означает определенную неуверенность в толковании закона. Слово «экстремистский» следовало юридически определить до того, как оно вошло в текст закона, а не делать это каждый раз для каждого конкретного случая с помощью эксперта»[xx]В данной статье  М. Кронгауз призвал отказаться от «антиэкстремистских» лингвистических экспертиз, но вскоре ему пришлось повторить свой призыв[xxi].

Уполномоченный по правам человека в своем докладе за 2008 год также отмечал, что роль экспертизы в делах об экстремизме неоправданно преувеличена, и указывал, что это чревато недопустимым распылением ответственности за принимаемые судебные решения. Дело в том, что суды по инерции все больше "привыкают" принимать в качестве доказательств заключения экспертов, содержащие оценку фактических обстоятельств, в том числе констатацию наличия (отсутствия) признаков преступлений экстремистской направленности. В результате судья, несущий полную ответственность за судебное решение, как бы "перекладывает" ее на плечи эксперта. А тот отвечает только за свои выводы, но никак не за судебное решение. …На рассмотрение эксперта не могут, естественно, выноситься вопросы правового характера, как то о наличии признаков экстремистской деятельности, а равно вопросы, предполагающие прогноз потенциально возможной реакции общества. Судам необходимо исходить из того, что в преступлениях экстремистской направленности призывы к осуществлению экстремистской деятельности, возбуждение ненависти или вражды, унижение достоинства совершаются не только публично либо с использованием СМИ, но и в явной, общедоступной форме. Если без специальных познаний установить наличие призыва к ненависти невозможно, то это важное обстоятельство необходимо, видимо, толковать в пользу подсудимого: ведь такой сложный, недоступный для массового восприятия призыв, по логике вещей, не может быть адресован неопределенному количеству лиц. В конце концов, если обнаженную женскую натуру можно увидеть, только забравшись на шкаф, то саму обладательницу этой натуры вряд ли стоит обвинять в непристойном поведении. Правовая определенность ограничения свободы мысли и слова предполагает, что каждый человек, действующий с достаточной степенью осведомленности и осмотрительности, должен иметь возможность предвидеть правовые последствия своих действий и слов[xxii].

 

Продолжение следует

_____________________________________

[i] Ильин И.А. Общее учение о праве и государстве. М. 2006. С. 124.

[ii] Берви-Флеровский В.В. Свобода речи, терпимость и наши законы о печати. СПб. 1869. С. V.

[iii] Фойницкий И. Я. Моменты истории законодательства о печати // Фойницкий И. Я. На досуге: Сб. юрид. ст. и исслед. с 1870 года. СПб. 1900. Т. 2. С. 223.

[iv] Султанов А.Р. О правовой определенности и судебном нормотворчестве. Российская юстиция. №3. 2006., Султанов А.Р. Правовая определенность и уважение судебного решения, вступившего в законную силу, по делам об оспаривании действий государственных органов // Законодательство и экономика. 2011. N 8. С. 53 - 64.

[v] Бондарь Н.С. Судебный конституционализм в России. М. 2011. С. 526, в данной работе целая глава посвящена неопределенности правовых нормы как отрицание равенства всех перед законом и судом. С.525-533.; Бондарь Н.С. Гражданин и публичная власть. М. 2004. С. 155-163.

[vi] Султанов А.Р. Правовая определенность в надзорном производстве ГПК РФ и практика Конституционного Суда РФ. Право и политика. 2007. N 5.

[vii] Пресняков М.В. Правовая определенность как системное качество российского законодательства. Журнал российского права. 2009. N 5.

[viii] Матузов Н.И., Малько А.В. Теория государства и права. М. 2004.

[ix] Гаджиев Г.А., Коваленко К.А. Принцип правовой определенности в конституционном правосудии. Конституционное правосудие. №5 (29). 2012. С. 17-18.

[x]Стандарты Совета Европы в области прав человека применительно к положениям Конституции Российской Федерации. М. 2002. С. 86-104. URL:http://www.echr-base.ru/pravo2.jsp ( дата обращения 14.10.2012).

[xi] Подопригора Р. Свобода религии и убеждений и дискреционное санкционирование религиозной деятельности со стороны государства//Свобода религий и убеждений: основные принципы (философия, законодательство, защита свободы совести). С. 2010. С. 415.

[xii] Постановлении ЕСПЧ по делу «Хасан и Чауш против Болгарии» от  26 октября 2000 года.

[xiii] Стандарты Европейского Суда по правам человека и российская правоприменительная практика. Сборник аналитических статей. Под ред. М.Р. Воскобитовой М. 2005. С.411.

[xiv] Берви-Флеровский В.В. Свобода речи, терпимость и наши законы о печати. СПб. 1869. С. 239.

[xv] Там же С. 237.

[xvi] Там же С. 238.

[xvii] Смирнов А.А. Заметки о лингвистической экспертизе 2 (экстремизм и утрата искренности) URL: http://www.textology.ru/article.aspx?aId=229    (дата обращения 14.10.2012).

[xviii] Там же.

[xix] Галяшина Е.И.О проблемах судебной лингвистической экспертизы экстремистских материалов. URL: http://www.rusexpert.ru/index.php?idp=content&id=203 ( дата обращения 17.10.2012)

[xx]Кронгауз М. Антитеррористическая лингвистика.URL:http://www.forbes.ru/ekonomika-column/lyudi/59833-antiterroristicheskaya-lingvistika( дата обращения 18.10.2012).

[xxi]Может быть, проще запретить Жириновскому произносить слово «русский», особенно перед выборами. Филолог Максим Кронгауз — о лингвистических особенностях предвыборной борьбы. Известия. 19 сентября 2011. URL:http://izvestia.ru/news/501089#ixzz29pEVpqMD ( дата обращения 18.10.2012)

[xxii] Доклад Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации за 2008 год (Москва, 17 февраля 2009 г.) "Закон сильнее власти".

 

ReligioPolis

Добавить комментарий

Комментарии проходят премодерацию.
Рекомендуем вам пройти процедуру регистрации. В этом случае ваши комментарии будут публиковаться сразу, без предварительной модерации и без необходимости вводить защитный код.
   


Защитный код
Обновить

 Rambler's Top100