Регистрация / Вход



ЛЕВ ВНЕ КОМПРОМИССА

Печать

Валерий ВЯТКИН

 

tolstov tula1910Лев покидает постылую клетку

Великий Лев Толстой рвет связь с церковью и государством

 

Принуждение к православию, характерное России тех лет, а также деспотизм государства и позволяют метафору «клетка».

Толстой испытывал гнетущие чувства. «Я связан, мне хочется выпростать руки, и я не могу этого сделать… Мне хочется свободы…» ― писал он в воспоминаниях «Моя жизнь». Осознанная уже в начальные годы, жажда свободы сохранялась. Российская действительность его удручала.

Оставалось порвать с системой, дабы жить по собственным убеждениям. И Толстой выступил в качестве бунтаря, бросив вызов церкви и государству, составлявшим единое целое, порочным со всей очевидностью.

Приверженцы системы ответили возмущением, шквалом гнева и ненависти. Если Пушкину грозила тюрьма в Соловецком монастыре, то, имея всемирную славу, Толстой был застрахован от подобных репрессий. Но верится, что и угроза казней не остановила бы его, «матерого человечища», напоминающего чем-то былинного богатыря.

В памяти всплывает Андрей Сахаров, кто, как и Толстой, боролся за свободу в канун краха государственности: первый ― в советской империи, второй ― в самодержавной. И тот и другой, будучи во многом одиноки, не пошли на компромисс с властью, что требовало известного мужества.

Ныне исполняется 190 лет со дня рождения великого писателя и мыслителя.

 

Блеск и сомнительность обрядов

Являясь реалистом, Толстой никогда не пренебрегал религиозными сценами, включением их в канву своих произведений.

В начале творческого пути он видел церковное органичной частью российского бытия. Устами иных его персонажей церковному дается восторженная оценка. В «Семейном счастии», вышедшем в 1859 году, с любовью сказано уже о декоре храма: двух деревянных ангелах над иконостасом, «голубке с желтым сиянием» и не только. Но лучшие слова ― о богослужении: «… всё это было… велико и свято в моих глазах и казалось… полным глубокого значения… будто какие-то свет и теплота вдруг входили мне в сердце».

В 1860‑е годы настал черед «Войны и мира». Молебствие перед Бородинской битвой, его описание в эпопее ― одна из ярчайших страниц русской литературы. «Из-под горы от Бородина поднималось церковное шествие… слышалось церковное пение… без шапок бежали навстречу идущим солдаты и ополченцы. ― Матушку несут! Заступницу!..»

Не испытав еще внутреннего перелома, Толстой и в эпопее дал место восторгам, обращенным к обрядам. «Таинство… великое», ― говорит о соборовании персонаж «Войны и мира». Для возражений пока что не пришло время.

А вот впечатление от обряда венчания, вынесенное женихом и невестой в «Анне Карениной»: «Им весело было слушать чтение послания апостольского и раскат голоса протодьякона при последнем стихе… Весело было пить из плоской чаши теплое красное вино с водой, и стало еще веселее, когда священник, откинув ризу и взяв их обе руки в свою, повел их при порывах баса, выводившего Исаие ликуй, вокруг аналоя». Обряд воздействует на читателя: иным ложится на душу, воспринимаясь предпосылкой семейного благополучия.

Позже, в «Крейцеровой сонате», важность церковного благословения брака уже ставится под сомнение, причем делается это с позиций христианства, что сильно раззадорило церковников. «…Только любовь освящает брак…» ― говорит героиня «Сонаты». Церковь, получается, здесь не при чем. И многое ли значат ее обряды? ― возможно, пустится иной в рассуждения.

Наконец в последнем романе ― «Воскресении» дана беспощадная оценка православному богослужению. Автор отталкивается при этом от Евангелия. Фелонь в «Воскресении» именуется мешком, голос священника ― фальшивкой, чаша для причащения ― чашкой, «потребление» «святых даров» священником содержит «обсасывание усов». Благоговение к такой службе трудно вообразить.

Применив два раза «предполагается» в обзоре мистической составляющей службы, автор «Воскресения» не верит в ее истинность. В конце концов утверждает, приводя сообразные примеры: «…тот самый Иисус, имя которого… бесчисленное число раз повторял священник… запретил именно всё то, что делалось здесь…» «…Величайшим кощунством и насмешкой над… Христом» назвал он службу в православном храме.

Мало-помалу от критического взгляда на обряды православия Толстой перешел к их полному отрицанию.

Правда, Лев Николаевич не всегда точен. «Часть комнаты… ― читаем в «Войне и мире», ― была красно и ярко освещена, как бывают освещены церкви во время вечерней службы». Но и за ранней литургией зимой, когда сумеречно или темно, как вечером, храм кажется не хуже освещенным. В другом же произведении ― «Отце Сергии» герой «был пострижен в иеромонахи», но следовало сказать о рукоположении.

 

Энциклопедия русского духовенства

Первые впечатления от него были получены в ранние годы, как об одном необычном «батюшке», кто на страстной неделе вычитывал за службами всё Евангелие, отчего службы «продолжались особенно долго», вспоминал позже писатель.

Весьма при разных обстоятельствах представил он духовенство. Показал и в условиях Севастопольской обороны. Свидетель ее, участник Крымской войны, Толстой встречал в осажденном Севастополе и «солдатика», кто, «быстро крестясь, молится Богу», замечал «отворенные церкви» и «развевающиеся хоругви» (Севастополь в декабре месяце). Но священника лишь раз упомянул в «Севастопольских рассказах». Причем главной чертой того клирика находишь «большую рыжую бороду» (Севастополь в августе 1855 года). И разве скажешь: Толстой исказил правду?

Писателя действительно можно понять: иные священники стремились улизнуть из осажденного города, что значило, в сущности, дезертирство. В 1855 году некий иеромонах Иннокентий просил правящего архиерея перевести его из Севастополя в Бахчисарай ― под предлогом того, что «пастырей» в Севастополе хватает (ОР РНБ. Ф. 313. Ед. хр. 30. Л. 261 об.) Тогда как множество раненых нуждались в утешении. Стоит разобраться: что же спасают монахи ― тело или душу?

Довольно безликими изображены духовные и в «Войне и мире». Один из них, участник молитв над умирающим Кириллом Безуховым, обозначен лишь тем, что провел «рукою по лысине, по которой пролегало несколько прядей зачесанных полуседых волос». Лицо, характер, нрав, словно не существовали. Через несколько страниц нечто подобное: «Над креслом стояли духовные… в своих величественных блестящих одеждах с выпростанными на них длинными волосами…»

Тонкий психолог, знаток душ человеческих, писатель изобразил массу характеров, а здесь, кроме бород и волос, показывать будто бы нечего.

Но не упустим: подобный взгляд на священническую внешность вовсе не редкость в русской литературе. В романе Гайто Газданова «Вечер у Клэр», передающем дореволюционные российские реалии, есть обращение к мальчику: «Возьми, Коля, десять рублей и пойди к этому долгогривому идиоту (священнику. ― В. В.). Попроси у него свидетельство о говении. В церковь тебе незачем ходить, лоботрясничать. Просто дай ему деньги и возьми у него свидетельство». «Вечер у Клэр» подтверждает: в эпоху Льва Толстого к православию действительно принуждали…

Оставив наконец тему волос, заметим также: читатель «Войны и мира» может подумать: в православии величественны лишь ризы да прочие внешние атрибуты. Может последовать и вопрос: а чем же ценно православие ― учение церкви?

Но вот исключение. Совсем по-другому впечатляет священник из «Анны Карениной»: он «улыбнулся» при обряде «своим добрым ртом». Но где же глаза ― зеркало души, прочие черты, передающие внутренний мир человека? Можно предполагать: помимо прочего, здесь намек на бездуховность клирика.

Есть у Толстого еще один образ «доброго пастыря». В рассказе для детей «Архиерей и разбойник» «архипастырь» не только спасает преступника от тюремных уз, будучи сам им обворован, но и приводит виновного к покаянию. Хотя нужно не упустить: к моменту работы над рассказом антицерковное диссидентство Толстого еще не сложилось.

Взгляд его на духовных явственно эволюционировал. Так, читатель «Юности» мог бы  назвать благом иночество, ведь после исповеди у духовника-монаха персонаж повести почувствовал себя иным: «счастливым… совершенно чистым, нравственно переродившимся и новым человеком». Сквозит в автобиографичной «Юности» и уважение к духовнику.

Жизнь юного Толстого имела разные пересечения с иночеством. В доме их постоянно обитали монахи и монашенки. Знакомство с житиями Димитрия Ростовского давало представление об иноках прошлых лет.

А «Отец Сергий», созданный много позже «Юности», уже отвергает идею монашества, возможность «спасения души» в монастыре. Герой повести уходит из обители, предпочтя забыть о своем монашеском звании и священническом сане. Но жизнь его не стала пустой. Он проповедует Евангелие, старается помогать людям: «послужить… советом, или грамотой, или уговором ссорящихся». Этого было мало, и он «учит детей», «ходит за больными». Миру является, по сути, толстовец.

 

С открытым забралом

В 1882 году, когда в «Русской мысли» опубликовали его «Исповедь», Толстой переходит к открытым активным действиям, изложив основы своего вероучения, несогласного с догматами РПЦ. То был результат многолетних мучительных раздумий.

На журнал с «Исповедью» сразу же наложили арест. Для Толстого наступили трудные времена. Сочинения, где излагалось его учение, пришлось распространять нелегально: «Критику догматического богословия», «Новое Евангелие», «В чем моя вера?», «Церковь и государство», прочие толстовские работы.

Делая акцент на этических вопросах, он проповедовал известное: всеобщую любовь и ненасилие, призывал очистить христианство от «суеверий и обрядности». Церковные догматы отрицал, называя их суеверием, плодом духовенства, больного своекорыстием. Православное богослужение, с его слов, полно колдовства, затмевающего суть христианства.

Добавим к этому отрицание им власти, судов, присяги. Протест мыслителя был масштабный.

Примечательно, что Авксентий Стадницкий, будущий митрополит Арсений, относимый в церкви к числу лучших иерархов, назвал «Исповедь» произведением «выше всякой цены» (Дневник. 1880―1901. М., 2006 /Запись от 29 марта 1885 г./ С. 253). В ту пору Стадницкий заканчивал духовную академию и, не связанный пока должностями, мыслил самостоятельно.

Другую позицию заняла церковная и государственная номенклатура.

 

Охота на Льва

«Мнимо-новая вера» Толстого (РГИА. Ф. 684. Оп. 1. Д. 25) ― так называли церковники учение писателя. А раз «мнимая», то подлежит искоренению, не сомневались в церкви и государстве. В первую очередь атаковали идеи «Исповеди», перечисленные диссидентские произведения.

Нападкам подверглись и художественные творения писателя. В 1890 году настал черед «Крейцеровой сонаты»: против нее выступил один из самых заметных иерархов архиепископ Никанор (Бровкович), назвав повесть не только «богохульством», но и «насмешкой над Церковью». Спустя год Бровковича поддержал профессор Казанской духовной академии Алексей Гусев, опубликовав свою работу «О браке и безбрачии…», где силился низвергнуть Толстого. Смелая по замыслу, «Крейцерова соната» и вправду будоражила иных церковников.

Показательно, что степень доктора богословия Гусев получил за труд «Основные религиозные начала гр. Л. Н. Толстого» (1895 год). Словно не было других богословских проблем.

Еще один доктор богословия известный клирик той поры протоиерей Тимофей Буткевич готовя пространный отзыв на книгу Толстого «Царствие Божие внутри нас», посылал каждую главу отзыва «на предварительный просмотр» обер-прокурору Святейшего синода Константину Победоносцеву, и глава «печаталась только по одобрении ее» (ОР РНБ. Ф. 194. Оп. 1. Ед. хр. 351. Л. 18 об.)

Можно утверждать: борьба с Толстым считалась делом государственной важности. Иных богословов точно натравили на мятежного графа. И воистину, против писателя развернули грандиозную травлю. «Разоблачением» Льва Николаевича занялись самые образованные церковные кадры. Деятельность эта властью особо ценилась. Не случайно упомянутый Буткевич вошел в состав Государственного совета.

Богословы старались. Но не просто опровергать Толстого. Трудно возразить на призыв к ненасилию, нравственному самоусовершенствованию, что и придает привлекательность христианству, но отнюдь не обилие обрядов.

 

Юпитер, ты сердишься, ― значит, ты не прав

Учение Толстого становилось всё более известным. В обществе знали: решение примет Синод, чья акция против Толстого заранее продумывалась, причем с ней не спешили. Первенствующий член Синода митрополит Антоний (Вадковский) утверждал в марте 1900 года: «Лев Толстой… ясно показал себя врагом Православной Христовой Церкви… Святую Церковь порицает, называя ее человеческим установлением. Церковную иерархию отрицает и глумится над обрядами… Синод постановил: запретить совершение поминовения, панихид… по… Толстому в случае его смерти без покаяния» (РГИА. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 13. Л. 1). Получается интересное: негодуя в адрес вольнодумца, духовенство чуть ли не ждало его смерти, едва ли не готовилось к ней.

Другой представитель высшего духовенства протопресвитер Иоанн Янышев в декабре 1900 года писал уже о возможном отлучении Толстого от церкви, что в обществе ожидалось: «…никто не думал отлучать пока (выделено мной. ― В. В.)» (ОР РНБ. Ф. 1193. Ед. хр. 28. Л. 16). Осторожность Синода здесь подчеркнута. Одновременно Янышев заявил: «Толстым и подобным им стыдно… идти против Матери (Православной церкви. ― В. В.), которую они загнали в хлев (явили крайнее неуважение. ― В. В.)…» (Там же. Л. 16 об.) Здесь же слишком эмоционально: обличительный пафос явно зашкаливает.

И наконец в феврале 1901 года Синод объявил: «…Церковь не считает его (Л. Н. Толстого. ― В. В.) своим членом…», что и принято называть «отлучением» писателя от РПЦ.

Предпочли осторожные формулировки, боясь большого скандала, зная, сколь огромен авторитет писателя. Синодалы внушали народу: во всем виноват Толстой, а не мы, это он «сознательно и намеренно отторг себя сам от всякого общения с Церковью», нам же пришлось констатировать факт.

Отзывы на решение Синода по Толстому не заставили себя долго ждать. Вот что заявил об этом генерал Евгений Богданович, староста Исаакиевского собора Петербурга: «Салонным перетолкам нет конца, но всё серьезное и любящее… Церковь и Православие… говорит об этом послании (синодальном послании «Верным чадам…» по поводу «отлучения» Толстого. ― В. В.) с признательностью, как о знаменательном, историческом событии» (РГИА. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 13. Л. 5). Таким образом, иные ортодоксы едва ли не праздновали «отлучение» мыслителя.

Между тем учение его находило всё новых приверженцев. В 1908 году чиновник особых поручений при синодальном обер-прокуроре Василий Скворцов с тревогой писал своему непосредственному начальнику Петру Извольскому: в Москве «огромное толстовское… движение» (РГИА. Ф. 1569. Оп. 1. Д. 130. Л. 3 об.) И это не преувеличение. Идеи Льва Николаевича распространялись и побеждали даже за рубежом.

«Отлучив» гения, покинутую им клетку оставили открытой, но он и не думал туда возвращаться.

 

Илл: фото Л.Н. Толстой. Тульская губ., с. Кочеты, 1910.

 

Комментарии:

Ресурсный правозащитный центр РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии  Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info  РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение  Социальный офис
СОВА Информационно-аналитический центр  Религия и Право Информационно-аналитический портал