Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас 143 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



ИМЕТЬ ИЛИ БЫТЬ?

Печать

Левон НЕРСЕСЯН

Ростовский кремль. Фото А.БуковскийРостовский кремль. фото А.Буковский

 

 

Покушение на здравый смысл, или где на самом деле гниют иконы

 

Есть ли реальная основа за утверждениями, что в музейных запасниках иконы гниют, или это клевета?

Что касается запасников Третьяковской галереи, то в них уже многие годы поддерживается постоянная температура +18°С и влажность 55%, и гнить и разрушаться из-за неправильных условий хранения там ничего не может. Но даже в самых идеальных условиях разрушительные процессы неизбежны, поскольку речь идёт, как мы помним, о ветхих предметах со сложной исторической судьбой. Музейщики как раз и делают всё возможное, чтобы эти процессы затормозить, «законсервировать» — именно для этого и нужны идеальные условия хранения и регулярная профилактическая реставрация.

Понятно, что далеко не все музеи имеют настолько идеальные условия, как Третьяковская галерея. Фондохранилище фондохранилищу рознь, но происходит это не из-за чьей-то злой воли или небрежения — по крайней мере не из-за небрежения музейных сотрудников. В каком-нибудь тихом провинциальном городке, где общие ассигнования на культуру составляют менее 1% процента бюджета, просто не на что построить такой бункер, начинённый работающей как часы дорогой иностранной аппаратурой и кучей предохранительных систем на случай отказа этой аппаратуры, какой построили у нас.

Музейщики на местах стараются, как могут, создавая необходимые условия для хранения памятников, и не их вина в том, что не все проблемы им удаётся разрешить. Это вина тех, кто финансирует культуру по остаточному принципу и вообще считает её непрофильным активом, который надо «списать» при первой возможности — например, передав её в ведение РПЦ — в расчете на то, что ей помогут какие-нибудь неведомые «благотворители». А музейщикам остается конопатить окна и двери, чтоб не обогревать Царствие Небесное, ставить ведра с водой к батареям, чтобы повысить влажность и т.п. Голь на выдумки хитра. Но при этом, будучи специалистами, музейщики всегда понимают, что именно нужно делать в каждом конкретном случае, какие задачи решать, к чему стремиться, чтобы приблизить условия хранения к оптимальным. Они под это «заточены», они умеют это делать, у них болит за это душа — в отличие большинства церковных людей, которым на эти условия хранения наплевать с высокой колокольни. Ничего с Вашими иконами не сделается! А закоптятся — так мы их чистящим порошком протрём — будут как новенькие!

Вот, к примеру, служили в Пскове зимой в громадном летнем Троицком соборе, который протопить попросту невозможно из-за его размера. Служили и мёрзли, но терпели, пока, наконец, не решили устроить там отопление — хотя в летнем соборе, как вы понимаете, никакого отопления никогда не предполагалось. Даже посоветовались с умными людьми, и установили не просто отопительную систему, а еще и кондиционирование, чтобы сохранить иконы. А зимой — вообразите! — холодно стало, вот местные священнослужители и врубили отопление на полную катушку, позабыв про всякое кондиционирование. На улице было -20°, а внутри, скажем, +25°. Одного они не учли: зимой влажность воздуха сильно понижается и если повысить температуру, не повышая влажность, можно запросто получить пустыню Сахару в среднерусской полосе. Собственно, её они и получили — стоит ли удивляться, что иконы пошли трещинами и начали осыпаться? Нет, я ни разу не хочу сказать, что церковные люди сделали это специально. Скорее всего, они просто не сочли нужным вникать в разные там температуры, влажности и прочие «мирские мудрования», а вместо этого понажимали кнопочки — и им стало тепло. А про то, что может стать при этом с иконами, они даже не подумали.

 

А может ли церковь заниматься реставрационной работой?

Я настаиваю на том, что каждый должен заниматься своим делом. В принципе, элементарным реставрационным навыкам можно обучить любого человека — при наличии соответствующего желания, разумеется. Но всё же реставрация — это отдельная специальность, отдельная профессия, и я не знаю, насколько она совместима с занятиями священника, монаха или церковного старосты.

Теоретически, конечно, можно подготовить какое-то количество людей, которые будут работать реставраторами и хранителями в действующих храмах и следить за сохранностью того, что в них сейчас находится. Кое-где такая подготовка уже ведется — например, на кафедре реставрации Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, которую возглавляет опытнейший реставратор — Галина Сергеевна Клокова. Кафедра уже имеет некоторое количество выпускников, но они, по словам Галины Сергеевны, практически не востребованы церковью, потому что в церкви просто не понимают, зачем они вообще нужны. Работать эти выпускники чаще всего идут в государственные музеи и в частные художественные галереи.

Понятно, что в большинстве современных действующих храмов особых художественных сокровищ, как правило, нет. Иконы и фрески там поздние — в лучшем случае XVII, а, в основном, XVIII–XIX вв. Хотя пренебрегать их сохранностью тоже не стоит — ведь они так же гибнут от неправильного обращения и отсутствия необходимых условий, как и более древние памятники. Заботиться стоит и о совсем новых произведениях — ведь есть же пример того, как стал разрушаться замечательный иконостас иеромонаха Зенона, находившийся в одном из пределов уже упомянутого Троицкого собора в Пскове. Так что работы в храмах и реставраторам, и хранителям хватит — даже с тем, что в этих храмах есть сейчас. Причем совершенно неважно, кто именно там будет работать — выпускники светских или церковных учебных заведений. Важно то, что их там нет или почти нет — если я не ошибаюсь, штатная должность хранителя сейчас предусмотрена, например, только в одном московском храме.

Понятно, что для всего этого нужны силы и средства. Понятно, что это очень сложно организовать. И понимают это, кстати, во всём цивилизованном мире, где церкви по собственной воле отдают свои древние памятники в музеи, потому что сами просто не могут заботиться об их сохранности на должном уровне. У нас же речь идет о том, чтобы в тех местах, где необходимые условия уже созданы и успешно поддерживаются, организацию, которая эти условия создавала, выгнать, а самим — когда-нибудь потом, а перспективе — попытаться создать точно такую же систему. Для чего? Для того, чтобы доказать всем, что «мы сами всё можем и мы сами справимся»?

Почему этот вопрос приобретает такую болезненную остроту? Потому что здесь есть покушение на здравый смысл. Тяжело возражать, когда тебе предлагают сделать заведомо абсурдную вещь только потому, что «мне так хочется». Можно, конечно, выгнать государственный музей из Успенского собора Кремля и создать там музей церковный. Остаётся только понять — зачем? Музей в этом храме уже есть, функционирует он идеально. Службы в этом храме тоже проходят — не каждый день, по определенному регламенту, под присмотром хранителей — но это ведь так и должно быть. И против такого порядка вещей — по крайней мере, публично — сейчас уже никто не возражает. Что не устраивает в данной ситуации? Почему её нужно менять? Потому что это «наше» и должно быть только «нашим», во что бы то ни стало?! Захотим — будем хранить, а захотим — костерок из этого сделаем? Между прочим, про костерок это я не для красного словца — именно так поступил бывший настоятель Спасо-Яковлевского монастыря в Ростове Великом с одним из иконостасов своей обители, сочтя его «неканоничным»…

Иначе как жадностью и нечеловеческой гордыней назвать я это не могу. Ведь если бы у этих людей действительно было намерение создать свои музейные и реставрационные службы, это можно было бы запросто начать делать, ничего ни у кого не отбирая. В той же Москве достаточно много сравнительно древних действующих храмов, в которых до сих пор сохраняются иконы XVII–XVIII вв. — церковь Иоанна Воина на Якиманке, например, церковь Петра и Павла на Новой Басманной, церковь Николы в Хамовниках. И ничто не мешает церкви попытаться их музеефицировать. Только для этого мало настоятелей и церковных старост, для этого нужны профессиональные квалифицированные кадры. Причем нужно не просто взять их на работу, но дать им возможность работать реально, неукоснительно следовать их советам и рекомендациям, создавая в храмах необходимые условия для обеспечения сохранности древних памятников. Но тогда от очень многих привычек, освященных «седой стариной», придется отказаться, как это уже произошло во многих цивилизованных странах.

В знаменитых своими росписями XV–XVII вв. румынских храмах свечи зажигаются только во дворе, внутри храмов никто ничего зажигать не позволяет. В греческих храмах, где есть древние иконы, мозаики и фрески, свечи зажигают только в притворах.

А когда в Угличе сотрудники музея пришли в храм с древними иконами и росписями и попросили не зажигать свечи или хотя бы ограничить их количество во время службы, им честно ответили: а с чего мы будем иметь доход, мы тут всегда свечами торгуем.

Мы столько слышим, что церковь готова, церковь может, церковь будет…

Сделайте очень простую вещь — перестаньте зажигать свечи в Успенском соборе во Владимире и в Успенском соборе на Городке в Звенигороде. Начните с того, что не требует ни профессиональных кадров, ни пятилетних усилий Галины Сергеевны Клоковой по их подготовке. С того, что вообще ничего не требует, кроме доброй воли. Поставьте ваши подсвечники в притворе, а в этих двух храмах с фресками Рублёва свечи не зажигайте. Сделайте этот один маленький шажок навстречу, и тогда мне будет легче вам поверить...

 

В качестве положительного примера работы церковных музеев часто приводят церковно-археологический музей в Костроме. Как Вы его оцениваете?

Я не был в Ипатьевском монастыре с того момента, как он стал собственно церковным музеем. Поэтому никаких собственных впечатлений о его работе у меня нет, но я допускаю, что там созданы вполне достойные условия для хранения икон, учитывая невероятное количество средств, которые в этот музей были вложены людьми, заинтересованными в разрушении государственного музея и в создании на его месте музея церковного. Тем более, что там продолжают работать многие из тех людей, которые когда-то работали в Костромском музее-заповеднике, в том числе его последний главный хранитель.

В этом музее меня не устраивает, главным образом, та цель, ради которой он был создан и которая явно просматривается во всей этой затее. Цель эта — убедить общественное мнение в том, что нормально функционирующий церковный музей создать совсем не трудно, и что сделать это можно практически во всяком месте. Или, точнее, обмануть его с помощью некой «потёмкинской деревни», скрывающей истинное положение дел. А между тем, любому здравомыслящему человеку должно быть понятно, что ни у одного, даже самого сверхправославного спонсора не хватит денег, чтобы создать подобные альтернативные образцово-показательные музеи по всей стране, или поместить все переданные древние иконы в климатические капсулы. Да и никто, на самом деле, не будет с этим возиться — что у РПЦ дел других нет? Помилосердствуйте! Цель у этого музея одна — создать прецедент и вызвать необходимый общественный резонанс.

Раз можно получить музей в Костроме, значит можно сделать то же самое в Рязани, в Угличе и в любом другом месте. Ведь справились же? Значит и со всем остальным справятся, не беспокойтесь! И уже соответствующие требования поступают…

Кстати, я ведь совсем не против церковных музеев — разумеется, не таких, как в Костроме. Есть церковный музей в московском Зачатьевском монастыре, музей при церкви Воскресения в Кадашах — эти небольшие музеи рассказывают об истории памятников, в них хранятся различные документы, фотографии, макеты, иногда личные вещи людей с этими местами связанных. И это очень хорошо, что они появляются, — всегда приятно, когда можно не просто придти в храм, но и узнать про его историю. Пусть таких музеев будет больше, но они не могут и не должны заменять собой существующие музеи государственные, которые уже существуют и нормально функционируют.

 

Орудие дьявола — корыстолюбие

 

Хотелось бы вернуться к закону «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения». Сформулируйте ваше отношение к нему.

Даже если отвлечься от всех вопросов, связанных с музеями и памятниками культуры, закон этот не кажется мне разумным и справедливым, а главное — нужным. Никаких реальных проблем церкви он не решает — только создает новые. Более того, нам так и не сумели ни разу внятно объяснить для чего он, собственно, принимается. Дать церковным общинам возможность полноправно распоряжаться тем имуществом, которым они уже и так пользуются? Так, по крайней мере, можно понять туманные речи Владимира Легойды, но это мало что проясняет…

Предположить в этой ситуации можно только одно — «полноправное» распоряжение имуществом предполагает возможность извлечения из него дохода. И я очень боюсь, что те, кто этот закон придумывал и его продвигал, стремились исключительно к тому, чтобы заполучить такую возможность.

Русская Православная церковь и без этого закона имеет сегодня режим наибольшего благоприятствования, а если вдруг она где-то по каким-то причинам его утрачивает, то немедленно начинает кричать на весь белый свет о притеснениях и гонениях, что выглядит явно оскорбительно по отношению к жертвам реальных гонений, о которых ещё помнят некоторые люди, дожившие до наших дней. И доходы ей никто извлекать не мешает — те доходы, которые действительно необходимы для поддержания нормальной жизни приходских храмов. Никто ведь не запрещает торговать свечами и иконами или брать деньги за требы. Равно как и пользоваться щедрыми дарами разных благотворителей.

Единственное, чего церковь пока вроде бы лишена — так это возможности поиграть в нашу олигархическую экономику, поскольку в этой игре требуются действительно крупные ставки. Свечным ящиком тут не обойдешься — здесь нужны либо ресурсы (которые давно и надежно распределены и перераспределены), либо недвижимость — земли и здания, либо предприятия, которые на этих землях можно построить. Получить эти земли и здания как раз и позволяет новый закон.

К сожалению, сегодня люди, которые заправляют в церкви, — в большинстве своем просто «эффективные менеджеры», ничем не отличающиеся от «эффективных менеджеров» в миру. И действуют они так же — заручившись поддержкой в «высших кругах», грубо и беззастенчиво проталкивают нужные им законы. А руководит ими обыкновенное корыстолюбие — самое что ни на есть традиционное и едва ли не самое эффективное орудие дьявола, которое он обычно первым пускает в ход. Ну, разве что к ним иногда прибавляется ещё и тщеславие, проистекающее, как вы понимаете, из того же самого источника.

Но дьявол, как известно, отец всякой лжи. И люди, которые десятки и сотни раз оглашали с амвонов евангельский призыв не собирать себе сокровищ на земле, не понимают, что сокровища эти не дадут им никакой власти и свободы, а, напротив, сделают их полностью зависимыми и «управляемыми». И управлять ими будут те, кто эти сокровища им вручит. Тем более в нашей стране с её причудливым экономическим законодательством, где любой собственник, который решится как-то поступить со своей собственностью, неизбежно что-нибудь нарушит и окажется в чем-нибудь виноват — а значит, управляем, потому что на его «вину» будут закрывать глаза только до тех пор, пока он будет делать, что велено.

Я уже не говорю о падении морального авторитета церкви, которое уже происходит на фоне общественных дискуссий об этом законе и неизбежно усугубится, когда закон будет принят. Вряд ли найдётся много желающих выслушивать евангельские заповеди о нестяжательстве, о служении Богу и неслужении мамоне из уст людей, которые озабочены лишь тем, как бы перевести себе в собственность побольше недвижимости, какими бы целями они это занятие не оправдывали…

Я понимаю, что мы возвращаемся к старинному спору иосифлян и нестяжателей. Но иосифляне хотя бы намеревались — и довольно регулярно проводили в жизнь свои намерения — исполнять некие социальную миссию, заниматься благотворительностью, помогать нищим и убогим, жертвам эпидемий и стихийных бедствий. Я не уверен, что сегодняшняя церковь готова исполнять эту социальную миссию хоть в каком-то заметном объёме. По крайней мере, никакой более или менее массовой и организованной деятельности такого рода она до сих пор не ведет, а отдельные исключения только подтверждают общую тенденцию. Да и исключения эти какие-то сомнительные — с одной стороны, это невероятно трогательно, когда митрополит Ювеналий жертвует «из личных средств» кругленькую сумму погорельцам, а с другой — немедленно возникает вопрос, откуда у монаха эта сумма взялась?[8]

Все эти соображения, к сожалению, имеют самое непосредственное отношение к главной теме нашего разговора — они показывают, как невероятно трудно будет добиться хоть каких-нибудь изменений в этом законе, который очень скоро уже будет принят. Да, в нем, конечно, появилась оговорка о том, что его действие не распространяется на движимые предметы, входящие в состав музейного, библиотечного и архивного фондов. Однако при наличии Постановления № 490 это, как мы уже видели, не принципиально. Гораздо важнее другое — в законе никак не оговаривается статус памятников культуры, находящихся в оперативном управлении профильных музеев. И я очень боюсь, что этого не случится никогда, поскольку в таком виде закон этот уже никому не будет нужен. Потому что тогда в собственность придётся брать не прекрасно ухоженные, отреставрированные здания, находящиеся в исторических центрах городов, на проторенных туристических тропах, а разрушенные сельские храмы в заброшенных деревнях, состояние которых за последние двадцать лет никак не изменилось.

Конечно, нам могут сказать, что после извлечения необходимых доходов из туристических объектов, дело дойдёт и до этих сельских храмов. Но мне почему-то в это совсем не верится

.

Оружие у нас только одно — слово

 

А что может сделать музейная общественность и общество вообще в данной ситуации?

Пока мы сделали всё, что могли. Все, кто мог и хотел сформулировать свои предложения по поправкам к закону, эти предложения сформулировали и отправили в Думу. И если нас снова не услышат, наверное, нужно будет поднимать новую общественную кампанию, снова объяснять и доказывать нашим законодателям, что нас ожидает настоящая культурная катастрофа, что закон представляет страшную угрозу для общества.

 

Церковь выступает сейчас в качестве врага культуры…

Действия церковных властей не остаются незамеченными обществом, и тот кредит доверия, который церковь получила в начале 90-х годов, усугубленный чувством вины перед ней, сейчас стремительно тает. И мне кажется, что как раз обществу уже не нужно ничего объяснять… Чем дальше, тем всё становится откровенней, тем меньше остаётся иллюзий. Есть, конечно, люди, которые никогда ничего не увидят и не поймут, но им и объяснять что бы то ни было бесполезно — их «мировоззрение» состоит из двух пунктов: церковь всегда права, а если церковь не права, смотри пункт первый.

Что до остальных, то они уже довольно давно наблюдают это остервенелое стяжательство, полное безразличие к реальным вопросам духовной жизни, это невероятное чванство и высокомерие, которые стремительно растут вместе с чувством полной вседозволенности. Поэтому объяснять обществу, что церковь на сегодняшний день фактически стала врагом культуры, бессмысленно, поскольку это и так очевидно. Наверное, надо попытаться хоть что-то объяснить самой церкви — объяснить, что, если она и дальше будет так себя вести, то полученный ею когда-то кредит доверия будет, наконец, исчерпан. И пусть даже она получит очень много храмов в собственность, но храмы эти будут пусты.

 

Вы не переоцениваете осознание обществом разрушительного влияния церкви?

Это осознание скорее есть у людей, причастных к культурной сфере, но, в целом, в обществе этого нет.

Наше общество традиционно безразлично к культурным и идеологическим проблемам, и всякая идейная борьба обычно имеет место в очень узкой прослойке. И именно её я и имел в виду. Основная масса населения, имеющая обыкновение приходить в храм раз в год на Пасху, чтобы погулять вокруг с зажжёнными свечками, к нему отношения не имеет. На этих людей ни церковь не может рассчитывать, ни мы. Но даже эта масса способна увидеть те мотивы, которыми руководствуются сейчас «эффективные менеджеры», и сделать свои выводы.

 

Скажите, почему на ваш взгляд музейщики в большинстве конфликтных ситуаций проигрывают церкви несмотря даже на такие крайние меры, как голодовка (как было с захватом музея в Ипатьевском монастыре[9])?

Потому что та самая церковь «эффективных менеджеров» сочла самым эффективным менеджментом интеграцию с государством. Причем, эта интеграция довольно заметно отличается от ситуации XVIII–XIX вв., когда церковь была частью государственного аппарата, занимая очевидно подчиненное положение по отношению к верховной власти. Это означало, по крайней мере, что все распоряжения верховной власти в лице государя императора церковь должна была безусловно исполнять (я сейчас имею в виду, прежде всего, первый российский закон об охране памятников, изданный ещё Николаем I, который, в частности запрещал какие-либо переделки храмов без санкции Святейшего Синода).

Сейчас церковь, с одной стороны, непосредственному государственному контролю вроде бы не подчиняется: она отделена от государства и внутри себя фактически живет по своим законам, игнорируя — нередко демонстративно — те законы, которые действуют снаружи (меня, как вы понимаете, в этой ситуации больше всего волнует именно закон об охране памятников). При этом она всячески пытается продемонстрировать свою нужность власти, показать, что живёт в русле актуальной политики и готова участвовать в выработке новой государственной идеологии. Взамен она получает от государства — пока, по крайней мере, — тот самый режим наибольшего благоприятствования и поддержку на самом высоком уровне. И понятно, что если святейший Патриарх пишет письмо в музей с просьбой посодействовать в выдаче того или иного экспоната, это значит, что всё необходимое содействие он уже получил, причём от тех людей, которым не просто не принято, а прямо-таки невозможно отказывать.

Ну, а дальше в дело вступает та самая феодально-бюрократическая модель управления, которая утвердилась в нашем обществе столь прочно, что безусловно переживёт всех нас. Достаточно позвонить директору музея из соответствующего кабинета и сделать необходимое распоряжение, и можно быть уверенным в том, что он это распоряжение выполнит — или попрощается со своим креслом (кстати, в отличие от обычного сотрудника, уволить директора ничего не стоит). И тогда распоряжение выполнит его преемник. Готовы ли директора музеев быть подвижниками? Наверное, есть такие, кто готов, кто обладает высокой степенью личной адекватности и личной ответственности, кто в состоянии выдержать даже очень сильное давление. И в этом отношении я очень рассчитываю на новое начальство Третьяковской галереи, которое такую адекватность и ответственность регулярно демонстрирует.

 

Есть ли, с вашей точки зрения, необходимость в создании общественной организации учреждений культуры?

Фактически такая организация уже существует — правда, она пока не вполне оформилась, но это вопрос ближайшего времени. Соответствующий экспертный совет вот-вот будет создан при российском ИКОМе, по крайней мере, проект положения, регламентирующего его деятельность, уже разработан. Я не считаю, что это станет панацеей и приведёт к каким-то исключительным последствиям. Просто нам удобнее функционировать не разрозненно, а в виде организации. Оперативный обмен информацией, оперативное оповещение, согласование шагов — всё это необходимо в ситуации, когда люди вынуждены совершать огромный объём работы на общественных началах.

При этом мы далеко не уверены в том, что будем иметь в нашем совете официально делегированных представителей от каждого музея. Не исключено, что сотрудники некоторых музеев будут участвовать в нашей деятельности без «благословения» своего начальства. Но дело тут не только в начальстве. Хочется, конечно, думать, что музейные сотрудники — сплошные подвижники, готовые исполнять свой долг до конца, что они встанут стройными рядами и смогут всё отстоять. Но люди в музее — самые обыкновенные, хотя жить и работать на нашу зарплату — это действительно большой подвиг. Никакой цельной и последовательной «программы борьбы» они не выработают. Многие из них будут жить по принципу «моя хата с краю»: ко мне пока не пришли — значит не надо высовываться, а если высунусь, то тогда уже точно придут.

Я хотел тут пригласить на заседания в Общественную палату одну свою хорошую знакомую из бывшего Костромского музея (чтобы Кострому представлял не только господин Павлихин) и услышал в ответ: а где вы все были, когда нас давили, когда мы голодали и привязывались к дверям? Вы молчали. Да, у нас сейчас ситуация безумная, но более или менее спокойная и стабильная, и никто из нас на ваши заседания не пойдет. Почему мы должны ставить себя по удар? Мы не хотим нарушать стабильность, не хотим никого дразнить и озлоблять.

 

Что сейчас ещё могут и должны делать музейщики в противостоянии с церковью?

Оружие у нас только одно — слово. Мы должны непрерывно рассказывать, показывать и объяснять, что происходит. Я, по крайней мере, стараюсь делать это всегда, по первому требованию — что довольно утомительно и не доставляет никаких приятных эмоций, за исключением чувства исполненного долга. Бесконечно работать ассенизатором, снова и снова прочищать людям мозги, чтобы они трезво глядели на окружающую действительность и понимали, что к чему.

Если вы знаете какой-то другой способ, я с удовольствием воспользуюсь вашим советом.

 

Очень часто приходится читать и слышать в интервью музейщиков, особенно директоров музеев, что мы должны идти на компромиссы с церковью…

Я отнюдь не считаю, что мы должны идти на компромиссы. Меня это слово в данном случае совершенно не устраивает. В первых интервью я тоже его произносил, но потом перестал, потому что есть вопросы, в которых компромисс просто невозможен. Невозможно «немножечко» испортить икону, а потом быстро начать её сохранять — её можно или испортить, или не испортить. Поэтому речь может идти не о компромиссе, а о разумном диалоге, предполагающем опять-таки разъяснение истинного положения дел тем, кто к нам обращается с теми или иными просьбами. И если мы не можем выдать ту или иную икону по просьбе церкви, или людей выступающих от её имени, мы должны спокойно и содержательно мотивировать наш отказ. И если выдача, по мнению специалистов, хоть как-то угрожает сохранности иконы, в этом месте нужно поставить точку. Никаких компромиссов здесь быть не может.

Мы не против служб в храмах, даже если они находятся в ведении музея и там размещаются музейные экспозиции. Но в каждом конкретном храме службы должны происходить только на условиях, не угрожающих его сохранности — здесь имеется в виду, прежде всего находящиеся в храме иконы и монументальная живопись, хотя сохранность архитектуры, особенно деревянной, тоже нужно защищать. Условия эти должен предлагать музей и музей должен наблюдать за их соблюдением, поскольку именно он может и должен отвечать за вверенный ему объект. А не потому, что мы хотим кому-то что-то диктовать. Упаси Бог.

Только я очень боюсь, что эта вполне разумная и вполне обоснованная модель отношений (которая, кстати, успешно работает во многих местах) уже очень скоро будет разрушена. Ибо в нашем государстве ни по каким вопросам давно уже не слушают никаких экспертов, а слушают только тех, кому выгодно то или иное решение вопроса и кто готов будет этой своей выгодой делиться. Нет, то есть высказаться экспертам безусловно дадут — почему нет? — а потом раздастся очередной телефонный звонок и всё будет сделано по высочайшему распоряжению…

Если честно, я с ужасом думаю о том, что будет завтра, когда несколько десятков музеев-заповедников выставят из их помещений на улицу. В законе сколько угодно можно прописывать, что им предоставят альтернативные здания, но как это будет происходить в действительности, мы прекрасно видим на сегодняшних примерах — когда выставляют уже сейчас, а альтернативное здание обещают найти когда-нибудь потом. Почему такое здание не получил Костромской музей? Его предпочли слить с другим музеем, но никаких новых помещений не предоставили. Где те здания, которые должен был получить Рязанский музей взамен уже отобранных?

В этой ситуации очень легко будет сделать следующий шаг: вам негде хранить ваши фонды? Какая жалость! Но вы можете пока оставить их на месте — мы готовы взять их в бессрочное пользование… Я не говорю уже о судьбе тех храмов и других помещений, из которых музеи выедут...

Конечно, кто будет пытаться спасти какую-то часть коллекций, какие-то отдельные памятники, остаться на месте любой ценой, идя на вынужденное сотрудничество с РПЦ, чтоб только позаботиться о вещах. Точно так же, как раньше знатоки и собиратели церковного искусства, будучи церковными людьми, шли на сотрудничество с большевиками. И, наверное, что-то удастся спасти — так же, как это удалось спасти в 1920-е гг.

Но надо уже готовиться к тому, что это всё, конец.

 

Беседа:  Александр Аверюшкин, Рустам Садыков.

26 августа 2010

 

Примечания редактора:

6. http://pics.livejournal.com/kodola/pic/000fxbcg, http://kodola.livejournal.com/86166.html

7. См. видеозапись.

8. В качестве возможного ответа на вопрос рекомендуем ознакомиться с обращением протоиерея Глеба Городова «Финансовая палица когда-нибудь сломается. Как митрополит Ювеналий (Поярков) обирает пастырей своей епархии».

9. Ада Ледова, «Голодовка в Ипатьевском монастыре»; Владимир Ойвин «Голодовка костромских музейщиков действительно прекращена, но ни одна их проблема не разрешена»

 

 

Послесловие редакции "Скепсис"

Мы благодарим Левона Вазгеновича Нерсесяна за интервью, которое как нельзя лучше расставляет точки над i в вопросе о сегодняшнем отношении церкви к культурным памятникам. Но мы должны отметить, что совершенно иначе расцениваем и послереволюционную духовную атмосферу (см. об этом, например, статью Михаила Лифшица «Нравственное значение Октябрьской революции» или свидетельство Варлама Шаламова в воспоминаниях «Москва 20-х—30-х годов»), и политику Советской власти по отношению к религии вообще и к РПЦ в частности («Скепсис» еще обязательно обратится к этой теме). Также хотим подчеркнуть, что духовность категорически несводима к религиозности, и хотя Л.В.Нерсесян обратного не утверждает, но не слишком внимательный читатель вполне может истолковать его слова в русле навязываемых сейчас представлений о полном совпадении этих явлений.

Однако это различие в позициях не отменяет вывода, который подтверждается историей России последних двух десятилетий: сегодня в нашей стране такой институт, как РПЦ — враг культуры и ближайший союзник коррумпированной клептократической власти и олигархии. Все слова о «духовности» являются в устах деятелей РПЦ не более, чем ширмой для захвата собственности и/или для защиты интересов власть имущих. Нынешняя власть и РПЦ делают всё возможное, чтобы стереть целые пласты исторической памяти, не укладывающиеся в навязываемую модель «православие, самодержавие, народность». Поэтому всякие надежды на компромисс с ними, питаемые до сих пор большинством музейщиков, — просто бессмысленны и самоубийственны.

«Скепсис» обращает внимание читателей, что в оценке деятельности РПЦ по захвату музейной и прочей государственной собственности сходятся позиции и атеистов, и тех верующих, которых волнует сохранение культурного наследия и исторической памяти народа нашей страны.

 

Источник: журнал "Скепсис"

Добавить комментарий

Комментарии проходят премодерацию.
Рекомендуем вам пройти процедуру регистрации. В этом случае ваши комментарии будут публиковаться сразу, без предварительной модерации и без необходимости вводить защитный код.
   


Защитный код
Обновить

 Rambler's Top100