Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас 249 гостей и 4 зарегистрированных пользователей на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



ИМЕТЬ ИЛИ БЫТЬ?

Печать

Левон НЕРСЕСЯН

начало

Свято-Успенская Флорищева пустынь, Нижегородская обл, рухлядный корпус (слева), январь 2009.Свято-Успенская Флорищева пустынь, Нижегородская обл, рухлядный корпус (слева), ph.Bacilla-G, январь 2009.

 

Любой музей-заповедник находится под ударом

 

Назовите ситуации, которые не привлекли внимания, но о которых стоило бы сказать?

Ну, про Рязанский музей-заповедник известно многим, она привлекает внимание, но таких «болевых точек» в нашей стране очень много. Практически любой музей-заповедник сегодня находится под ударом, ведь большинство из них, так или иначе, размещается в бывших церковных и монастырских зданиях. Своя драматическая история взаимоотношений с местным священноначалием есть, к сожалению, почти у всех.

Вот на недавней пресс-конференции[7], посвященной Рязанскому музею, нам сообщили, что вопрос с Мирожским монастырем в Пскове пока решен более или менее благополучно. Там, по-моему, раз в год будут проводить богослужения в Спасо-Преображенском соборе (хотя без этого, по моему мнению, можно было бы запросто обойтись), но при этом сам собор остается в ведении музея. Но это только до тех пор, пока не принят новый закон. А если он будет принят в его сегодняшнем виде, то никаких оснований оставлять собор за музеем уже не будет — достаточно соответствующего запроса, и местные власти всё передадут как миленькие. И никакой статус памятника культуры федерального значения мирожские фрески XII века не спасёт — поскольку закон, как известно, рассматривает памятники культуры наравне с прочими «недвижимыми объектами».

В том же Пскове, кстати, есть ещё Снетогорский монастырь, в соборе которого сохраняются фрески 1313 года. Сам монастырь на сегодняшний день является действующим, но собор находится в ведении музея, и на него давно уже точит зубы местное священноначалие, пообещавшее, как известно, забелить «всё это безобразие» как только собор передадут Церкви.

Какая ситуация сейчас в Новгороде, я не очень хорошо себе представляю. Те памятники, которые числились за Новгородским музеем-заповедником, пока вроде бы за ним и сохраняются. Здесь священноначалие, по слухам, значительно более мирное и вменяемое, — ему, очевидно, вполне хватило передачи в начале 1990-х гг. Софийского собора вместе с чудотворной иконой Богоматери Знамение Новгородской. И за собором, и за иконой присматривают профессионалы исключительно высокого класса.

Очень напряженная ситуация в Угличе, ничуть не менее напряженная, чем в Рязани, просто о ней известно меньше. Однако известно, что высочайший взор уже упал на тамошний Спасо-Преображенский собор. Есть смешная бумажка как бы за подписью Путина, но, фактически, без оной, где велено рассмотреть вопрос о передаче Спасо-Преображенского собора РПЦ. Подпись напечатана, но самого росчерка В.В. Путина нет. Этого, к сожалению, оказалось достаточно, чтобы церковники стали вести себя в соборе как полноправные хозяева, не взирая не только на росписи, но и на то, что здесь размещается довольно изрядная часть фондов музея, пока еще никому не переданная. Сотрудники музея даже особо не протестуют, потому что боятся, что у них отберут и остальные объекты, как это происходит сейчас в Рязани.

Из кремля в городе Александрове, где прежде мирно уживались музей и монастырь, музей теперь хотят выжить. Из Ново-Иерусалимского монастыря музей, по-моему, уже выжили.

Благополучных ситуаций нет. Есть стабильные, спокойные, без ярко выраженных эксцессов, но всё равно напряжение присутствует практически везде.

 

А почему мы должны эти вещи отдавать?

 

Объясните, почему некоторые иконы не могут быть переданы церкви ни в коем случае.

А давайте мы этот вопрос переформулируем следующим образом — а почему церкви вообще должны передаваться хоть какие-то иконы из музеев?

Вспомним то, о чем уже несчетное количество раз говорили музейщики: любой предмет имеет конечный срок своей эксплуатации, причем в процессе эксплуатации он приходит в ветхость. Если ветхий предмет не имеет никого иного значения, кроме чисто функционального, то его выбрасывают. Если же он имеет культурное, художественное, историческое или ещё какое-то другое значение, его превращают в музейный объект. И это вполне нормальная, общепринятая логика — европейская цивилизация (к которой мы некоторым образом причастны) живет таким образом уже несколько веков. Раньше, когда богослужебные предметы — и иконы в том числе — приходили в ветхость, их просто уничтожали. Существовали даже особые богослужебные чины сожжения икон. Иконы пускали по воде, или сваливали в кучи на колокольнях и в рухлядных, потому что пользоваться ими по прямому назначению было уже нельзя. Изрядная часть современных музейных собраний ровно из таких рухлядных и происходит. То, что находится сегодня в музейных фондах, это процентов на 80–90 вещи, перешагнувшие свой порог ветхости. Их попросту больше нельзя использовать. Ни в каких целях, включая богослужебные. Их надлежит хранить со всем возможным тщанием и благоговением.

Это и делается в музеях. Так зачем нам навязывают эту демузеефикацию?

Я не должен ничего в этой ситуации объяснять, на моей стороне естественный порядок вещей, естественный ход развития культуры. Вещь пришла в ветхость и исполнять свою функцию больше не может, но у неё остается историческое, культурное, художественное и, если хотите, духовное значение (надо ли говорить, что духовность не стоит путать с обрядностью?) Современное цивилизованное общество избирает для такой вещи единственно возможный способ существования — помещает её в музей, где о ней заботятся, сдувают пылинки, укрепляют и реставрируют, создают правильный температурно-влажностный режим — короче, делают всё для того, чтобы вещь сохранялась как можно дольше.

В этой позиции нет слабых мест, она абсолютно осмысленна, разумна и легитимна, и я могу только спросить в ответ: а почему мы должны эти вещи отдавать?

Посмотрим, как обычно отвечают на этот вопрос.

Люди, придерживающиеся строго фундаменталистских религиозных взглядов (или считающие нужным из каких-то соображений такие взгляды имитировать), обычно сурово произносят, что икона должна быть в храме и исполнять свои богослужебные функции, потому что никаких других функций у неё нет и быть не может. Она не историческая достопримечательность, не объект культуры, не произведение искусства и т.д. Однако если исходить из реального опыта церкви, а не из спекулятивно-умозрительных представлений о нём, мы увидим, что всё это — фактическая неправда. Культурно-исторические и художественные функции церковного искусства вполне отчетливо осознавались в России уже с середины – второй половины XIX века, когда оно сделалось предметом собирательства — причем не только частного, но и государственного и собственно церковного. Епархиальные церковно-археологические музеи создавались в нашей стране десятками — точно так же, как и в других православных странах, не говоря уже о католическом мире, где этот процесс начался значительно раньше. Таким образом, сама практика помещения икон в музеи никаким христианским традициям не противоречит — ни православным, ни католическим, ни даже старообрядческим, поскольку первыми собирателями древнерусских икон были именно старообрядцы.

С идеологией разобрались.

Прагматический тезис в данном случае выглядит достаточно просто: всё это когда-то было награблено и теперь должно быть возвращено «настоящим хозяевам». Для того чтобы на это возразить, совсем не обязательно вдаваться в сложные имущественные отношения церкви и государства в XVII столетии, изучать тонкости петровских и екатерининских реформ и пытаться понять суетливые и бестолковые распоряжения Временного правительства. Совершенно очевидно, что музейщики, которые забирали памятники церковного искусства из закрытых и разоренных храмов, а также из разного рода «распределительных пунктов», куда они свозились для последующей продажи или утилизации, никого не грабили, а спасали эти памятники от физического уничтожения. Ведь историческая или художественная ценность икон в первые послереволюционные годы новые власти практически не интересовала. Интересовало только то, что можно было немедленно перевести в материальный эквивалент, то есть драгметаллы — литургическая утварь, оклады и т.п. Набрать побольше сосудов, сорвать с икон и Евангелий оклады, а с шитья — золотые нити и переплавить всё это в слитки, а из остального сделать костерок. Была еще, например, такая варварская процедура как смывание золотых фонов — в такое сейчас даже верится с трудом! И если бы не музейщики, которые пытались спасти хотя бы самое древнее и самое ценное с исторической и художественной точки зрения, мы бы сейчас не имели вообще ничего.

И ещё один важный момент, касающийся всех этих «изъятий».

То, что делали исследователи, реставраторы и музейщики в конце 1910-х – начале 1920-х гг., было продолжением тенденции, наметившейся ещё в дореволюционное время. Я бы даже сказал, не тенденции, а целой программы, которая обдумывалась и последовательно реализовывалась не только учёными, но и наиболее «продвинутыми» церковными иерархами, которые, надо сказать нередко сами отличались большой учёностью. По крайней мере, о том, что пора изымать из храмов вещи, имеющие исключительную историческую и художественную ценность, реставрировать и хранить их в особых условиях, говорили и те, и другие. Взамен изъятого предполагалось отдавать копии, списки. Есть знаменитый прецедент, когда в 1913-м году из Покровского монастыря в Суздале по личному распоряжению Николая II были изъяты три большие местные иконы и перенесены в Русский музей. Там с них сделали копии, которые затем отправили в Суздаль. Примечательно, что подобную практику копирования — до тех пор, пока это было возможно, — пытались сохранить и в послереволюционные годы. Так, уже неоднократно поминавшаяся здесь «Троица» Рублёва была не просто изъята из местного ряда Троицкого собора, но заменена копией, исполненной реставраторами И.А. Барановым и Г.О. Чириковым в 1926–1928 годах. С «Богоматери Владимирской» после ее расчистки в 1918 году тоже была исполнена копия. О том, что речь идет именно о продолжении дореволюционных тенденций, свидетельствует и тот замечательный факт, что деятельность Центральных государственных реставрационных мастерских, которые собирали и реставрировали древние памятники, происходила под благословлением святейшего патриарха Тихона.

Поэтому считать сейчас этих людей в чем-то виновными и требовать от их преемников искупить их вину довольно абсурдно. Тем более, повторяю, что, независимо от того, каким именно путем попали в музей те или иные предметы, — уже почти сто лет тому назад! — сейчас они, так или иначе, должны сохранять свой музейный статус, поскольку они ветхие и не могут использоваться по прямому назначению. Для их хранения нужны особые музейные условия. И я ничуть не сомневаюсь, что даже в том случае, если наша страна не пережила бы никаких исторических катаклизмов, все эти предметы — не так быстро, не так единовременно, не так организованно, — но всё равно оказались бы в музеях.

Это о тех иконах, которые действительно поступали в музеи из различных храмов. Но мы понимаем — да, кстати, мы-то понимаем, а понимают ли наши читатели — что больше половины музейных фондов, по крайней мере, Третьяковской галереи точно, происходят из дореволюционных частных собраний? Это коллекции Морозова, Остроухова, Егорова, Рябушинского, да и самого Павла Михайловича Третьякова, который, как известно, собирал не только живопись второй половины XIX века.

Кстати, раз уж мы вспомнили о дореволюционных частных собраниях икон, нам имеет смысл задаться ещё одним важным вопросом: а откуда брались иконы в этих собраниях? Известно, что крупномасштабные распродажи древностей с начала XIX века организовывал сам Святейший Синод, но распродажа, в действительности, велась на всех уровнях и далеко не всегда с ведома вышестоящих церковных властей. Чаще всего действовал очень простой механизм: какой-нибудь тихий сельский батюшка, получив средства на ремонт храма из консистории, Святейшего Синода или от какого-нибудь жертвователя, с удовольствием ремонтировал ветхий иконостас или заказывал новый в новом модном стиле, а старые иконы валялись у него где-нибудь в рухлядной, никому не нужные. Именно за такими иконами охотились перекупщики, которые скупали их по дешёвке, реставрировали и перепродавали коллекционерам. И это была нормальная практика, никто её особенно не запрещал, никто не впадал по этому поводу в истерики. То есть речь шла опять-таки об утилизации ветхих, вышедших из употребления предметов, которые можно выбросить или сжечь, а можно продать тем людям, для которых они имеют какую-то ценность.

Таким же образом комплектовались и церковно-археологические епархиальные музеи (а их было к началу XX века более 40), причем распоряжения о выявлении и передаче в музей пришедших в ветхость и выведенных из богослужебного употребления предметов отдавали, как правило, сами архиереи.

Ещё раз подчеркнём — речь идет о нормальных, логичных, естественных процессах, которые бы так и развивались, если бы не 17-й год. Октябрьский переворот придал этой стороне культурной жизни совершенно непредусмотренный драматизм. Да, в те времена действительно многое разрушали, уничтожали, сдирали и сжигали, но делали это не музейщики. Музейщики, наоборот, спасали и сохраняли, и поэтому ничего кроме бесконечной благодарности их деятельность вызывать не может. И оставьте, пожалуйста, ваши иронично-снисходительные улыбочки — это я обращаюсь к современным «православнутым» (не путать с православными) гражданам, которые всегда всё «знают лучше», пользуясь какими-то неведомыми для нормальных людей источниками информации. Вас бы отправить в Соловецкий монастырь образца 1923 года — посмотрим, что бы вам удалось спасти!

А ещё не худо было бы помнить, что дело тут совсем не только в физическом спасении — заслуга музейщиков несравненно больше. В ситуации, когда безбожие стало нормой, когда ни о какой религиозной и тем более церковной культуре и речи быть не могло, этим людям удалось открыть, расчистить и показать своим измученным и духовно обескровленным согражданам древние иконы — живые свидетельства, являющие духовный лик православия во всей его полноте и совершенстве. И в этом было настоящее чудо, в этом можно было черпать утешение и поддержку, обретать истину. В ситуации, когда слово было под запретом, образ оставался едва ли не единственной связующей нитью, позволявшей нашему народу помнить о своих духовных традициях, о православии, в конце концов. И где бы было православие сейчас, если бы не реставраторы и музейщики?

И когда некоторые теперешние ревнители уже прямо с ножом к горлу пристают: вернуть, вернуть — начинаешь жалеть, что все эти слои записи и потемневшей олифы с древних икон смывали и счищали. Взять бы эту чёрную пленку, наклеить её на доску и вручить этим ревнителям: вот вам, пожалуйста, то, что мы у вас забрали, раз вы не хотите увидеть, понять и почувствовать то, что мы вам открыли. А заодно осознать, наконец, что, находясь в музее в расчищенном и ухоженном состоянии, в окружении постоянной заботы и внимания, древняя икона продолжает выполнять свою религиозную и духовную миссию, причем делает это не хуже, а значительно лучше, чем когда она стоит в углу храма, закрытая окладом и медленно под ним разрушается.

Понимаете, для меня просто не такого вопроса: отдавать или не отдавать. Или какие иконы можно отдавать, а какие — нельзя. Отдавать вообще ничего не нужно, нужно оставить всё, как есть. И так будет лучше и для современного общества, и для будущих поколений и, безусловно, для самой православной церкви. Но понять эту, на самом деле, очень простую мысль можно только перестав искать повсюду «врагов православия», перестав делить мир на «своих» и «чужих» и бормотать при этом разные истерические глупости про «иконы в плену» и «музейщиков-атеистов». Перестав, наконец, решать вопрос, кто будет икону иметь и позволить ей просто быть.

 

Скажите, а чем сегодня занимаются музейщики с иконами, кроме того, что хранят?

Слово «хранить» — простое и коротенькое, но в нём заключено очень много разных функций, потому что «хранить» — это значит не только создавать необходимые условия для сохранности икон, но и постоянно наблюдать за ними — ведь даже в самых идеальных условиях ветхие предметы потихоньку разрушаются просто от естественного течения времени. Следовательно, «хранить» — это значит ещё и осуществлять регулярные реставрационные и консервационные работы даже с расчищенными памятниками. Не говоря уже о нерасчищенных.

Кстати, довольно значительную часть иконных фондов любого музея составляют ещё не расчищенные, не раскрытые памятники — это к вопросу о том, что мы там прячем от народа в своих фондах. Понятно, что каждого идиота, который задаётся таким вопросом, в фонды не приведёшь — на это всей жизни не хватит, — а на слово идиоты, как правило, никому не верят. Но я всё-таки попробую объяснить.

В фондах или, точнее, в запасниках любого музея хранится, во-первых, некоторое количество расчищенных и отреставрированных икон, которые просто не помещаются в постоянную экспозицию, но, будучи в нормальном состоянии сохранности, принимают участие в выставках — как в самом музее, так и за его пределами. Понятно, что любой музей стремится к тому, чтобы показывать такие иконы как можно чаще, пользуясь для этого всеми возможными поводами. Но есть и другие иконы — разрушенные, утраченные, сильно искаженные позднейшими поновлениями, которые не имеет смысла показывать никому, кроме специалистов. И таких вещей достаточно много. Ведь реставрация далеко не всегда приводит к таким феерическим результатам, как в случае с Владимирской иконой Богоматери, на которой, по счастью обнаружилась живопись XII века достаточно неплохой сохранности. А вот, например, на Феодоровской иконе, которую стали раскрывать почти в тоже самое время, что и Владимирскую, древней живописи на лицевой стороне практически не осталось — только небольшие фрагменты, смешанные с разновременными потемневшими записями, которые реставраторы просто не стали снимать, чтобы не счистить икону до доски. Так что по сути это — руина. Кстати, такую же руину, составленную из разновременных красочных слоев, представляет собой и Торопецкая икона — и это одна из причин, по которой она редко покидала запасники Русского музея.

Наконец, в запасниках любого музея есть немало ещё не расчищенных вещей, и мы далеко не всегда можем знать заранее, что именно обнаружится под записями. Можно открыть прекрасную древнюю живопись, а можно — полуразрушенные фрагменты, которые опять-таки не имеет смысла никому показывать. Кстати, тем, кто полагает, что у нас так много нерасчищенных вещей, оттого, что мы плохо работаем, отвечаю: это только языком легко всё расчищать, а вот руками работать очень сложно. Сложно даже выбрать вещь для расчистки — именно потому что далеко не всегда можно предсказать результат. Есть вещи, которые расчищаются и реставрируются годами, постепенно, шаг за шагом, причём реставраторы вынуждены подолгу размышлять над каждым своим действием, а иногда даже созывать советы, прежде чем принять то или иное решение. Та же самая Боголюбская реставрировалась, в общей сложности почти тридцать лет, и я боюсь, что понадобится не меньше времени, чтобы вернуть её к жизни после того, как она побывала в руках у «настоящих хозяев».

Кроме того, что мы храним и реставрируем иконы, мы их ещё, естественно, изучаем. В любом музее часть коллектива — это научные сотрудники, которые изучают памятники, собирают о них сведения, пишут про них статьи и книги, придумывают выставки. Есть люди, которые про эти памятники рассказывают публике на лекциях и экскурсиях. В общем, мы нормально работаем, стараясь делать свою работу как можно лучше. Достаточно сделать деятельность сложного многофункционального учреждения со своим сложным внутренним регламентом предметом обсуждения большого количества профанов — и источников для нездорового ажиотажа обнаружится предостаточно. И музейные тайники появятся, в которых под спудом хранятся разные неведомые сокровища, и хранители, которые воруют из собственных фондов, и реставраторы, которые портят иконы, и прочая несусветная чушь...

 

 Примечания редактора:

 7. См. видеозапись.

 

Окончание следует...

 

Источник: журнал "Скепсис"

Добавить комментарий

Комментарии проходят премодерацию.
Рекомендуем вам пройти процедуру регистрации. В этом случае ваши комментарии будут публиковаться сразу, без предварительной модерации и без необходимости вводить защитный код.
   


Защитный код
Обновить

 Rambler's Top100