Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас 244 гостей и один зарегистрированный пользователь на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



ИМЕТЬ ИЛИ БЫТЬ?

Печать

Храм Троицы в Никитниках в МосквеСегодня захват Русской Православной церковью памятников культуры стал обыденным делом. «Скепсис» немало писал о ситуациях в Ипатьевском монастыре Костромы, на Валааме, в Рязанском кремле, в Угличе. Сейчас РПЦ передают Новодевичий монастырь, на грани исчезновения оказался музей на Соловках. 22 сентября этого года в Думе должно начаться обсуждение закона «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения», который призван легализовать происходящую валовую передачу церкви культурных памятников. В преддверии этого обсуждения об отношениях музеев, церкви и государства мы попросили рассказать специалиста по древнерусскому искусству, научного сотрудника Третьяковской Галереи Левона Вазгеновича НЕРСЕСЯНА, в конце 2008 года решительно выступившего против перевоза знаменитой рублёвской «Троицы» на богослужение в Троице-Сергиеву Лавру.

 

 

 

Тупое упрямство и тупой каприз

 

На этот вопрос Вы уже отвечали в своем блоге, но сформулируйте, пожалуйста, ещё раз: почему сотрудник Третьяковки стал выступать против передачи церкви ряда памятников культуры? 

Ваш вопрос сформулирован не совсем так, как это было в моем блоге, поскольку тогда речь шла об одном произведении из собрания Третьяковской галереи, а именно о «Троице» Рублёва, и не о передаче ее, а о выдаче на три дня на богослужения в Троице-Сергиеву Лавру. Это было, как все мы помним, в прошлом году.

Этот вопрос, в свою очередь, нужно разделить на два других, более или менее самостоятельных: почему её не надо было передавать, и почему мне пришлось выступить по этому поводу.

В Лавру икону передавать не стоило, прежде всего, исходя из соображений её сохранности. «Троица», как и многие древние иконы, находится на сегодняшний день в таком состоянии, что оптимальным для неё является исключительно пребывание в музейных залах и фондах, где созданы все необходимые условия, позволяющие предотвратить дальнейшее разрушение. Любые вмешательства, переносы и прочие физические воздействия опасны для сохранности таких икон. Поэтому их стараются не перемещать вообще.

Ст. научный сотрудник ГТГ Левон НерсесянВ каждом музее есть произведения, которые никогда не выдаются на выставки, и «Троица», безусловно, относится к их числу, она никогда ни в каких выставках за пределами Галереи не участвовала, и вывозить её из Галереи в обозримом будущем мы никуда не собираемся. Кроме того, и условия переноса, которые нам тогда предлагались, были очень рискованными: большое расстояние, не слишком надежная дорога, а главное — весьма сомнительные условия хранения в Троицком соборе, где, как известно, происходит непрерывное богослужение. Да и все технические приспособления, о которых рассказывалось на реставрационном совете, не внушали доверия. Много объективных обстоятельств было против выдачи, и они были очевидны не только для меня, но и для всех специалистов, собравшихся на расширенном реставрационном совете в Третьяковской галерее. Это ответ на первую половину вопроса. Остается объяснить, почему я выступил в блоге со своим призывом и вызвал, как считается, некоторый ажиотаж в общественном мнении?

На тот момент ситуация в Третьяковке была такова, что люди, которые отвечали за судьбу иконы, были больше склонны думать не о её сохранности, а о тех гласных и негласных распоряжениях, которые им поступали. Я не хочу сказать, что наш бывший директор Валентин Алексеевич Родионов был совершенно некомпетентным руководителем, но, и это ни для кого не секрет, он был достаточно далёк от сферы искусства в тот момент, когда стал нашим директором, и, по существу, в эту сферу так до конца и не вошёл. Многие проблемы для него были не так очевидны, как для опытных музейных сотрудников. Он никогда не занимался ни музейным хранением, ни музейным делом — он окончил Архитектурный институт и был, насколько я понимаю, даже не архитектором, а специалистом в области организации строительства. Именно в таком качестве его и пригласили в Третьяковскую галерею, когда тут у нас велась наша многолетняя стройка.

Что касается тогдашнего главного хранителя, Екатерины Леонидовны Селезнёвой, то это, можно честно сказать, был трагический случай полной профессиональной некомпетентности — её, как бывшего сотрудника иностранного отдела, интересовало исключительно комплектование зарубежных выставок. Но самое печальное состоит в том, что эти люди были готовы пожертвовать своим профессиональным долгом, и, по сути дела, сохранностью иконы, ради того, чтобы выполнить чьи-то гласные и негласные распоряжения, немедленно «взять под козырёк» и выдать кому угодно и что угодно. Это было на одной стороне, а на другой стороне было совершенно очевидное и практически единодушное мнение моих коллег, высказанное на расширенном реставрационном совете, где было много первоклассных специалистов — не только ученых-искусствоведов, но и музейщиков и реставраторов. И они все в один голос высказались против выдачи.

Мне тут несколько раз приходилось сталкиваться в прессе с довольно безумными высказываниями вроде того, что «патриарх был за, а Левон Нерсесян был против», «Левон Нерсесян — человек, который отказал патриарху» и т.п. Причем подобным образом высказываются не только те, кто всюду ищет «врагов православия», но и те, кто хочет приписать мне какие-то несуществующие подвиги. Это дикое передёргивание, потому что я-то был только одним из многих, выступавших на эту тему. Мы сделали достоянием гласности материалы того самого расширенного реставрационного совета, и можно прочесть в интернете стенограмму[1], где видно, кто и как по этому поводу говорил, какие аргументы приводились, и, самое главное, видно, что совет практически единогласно собирался запретить эту передачу. Но голосование было фактически сорвано нашим начальством, то есть двумя уже помянутыми выше «героями». Нам было сказано, что даже если вы примете такое решение, икона всё равно будет выдана и мы вам такое решение принять не дадим. На самом деле, сказано было ещё жёстче, но смысл был такой.

Таким образом, единственный официальный и легитимный путь защиты иконы был закрыт, и стало понятно, что, так или иначе, придется идти путем неофициальным и привлекать к этому делу общественность. Я совершенно не уверен, что именно тот шум, который возник благодаря моей записи в блоге, привел к тому, что икона так и не была отправлена в Лавру. На эту тему высказывался, повторяю, отнюдь не я один, было много статей и выступлений, интервью и т.д. С другой стороны, какую-то роль эта запись, наверное, сыграла, — причем, скорее даже не она сама, а тот общественный резонанс, который она вызвала, — и икона осталась там, где ей, безусловно, надлежит оставаться, то есть в залах Третьяковской галереи.

 

Какова сейчас ситуация с «Троицей»?

Что касается «Троицы», подобных предложений более не поступало. По крайней мере, мне об этом неизвестно. Думаю, этот вопрос, что называется, спущен на тормозах. Тем не менее, в церковных кругах и в церковной прессе такие пожелания периодически всплывают — но все они остаются на совести тех, кто их высказывает. Новых официальных запросов пока нет.

 

Какие ещё есть примеры передачи музейных экспонатов церкви, на которые должно быть обращено внимание общественности?

Таких примеров, к несчастью, довольно много — можно сказать, что дело уже давно поставлено на поток. У нас даже законодательный документ соответствующий имеется — так называемое Постановление №490[2], которое не предписывает саму передачу, но определяет её регламент, причём речь идёт о передаче не только во временное, но и в бессрочное и безвозмездное пользование. Оно, как и любое постановление кабинета министров, представляет собой, по существу, лишь инструкцию, но никоим образом не закон. А с другой стороны, само существование подобной инструкции, предполагающей возможность выдачи любой части государственного музейного фонда в бессрочное и безвозмездное пользование общественной организации, фактически противоречит существующему законодательству. В нашем законодательстве, к сожалению, есть много подобных противоречий, и последствия их часто бывают весьма неприятны. Судите сами — в законе «О музейном фонде» одним из первых пунктов прописана его неотчуждаемость, и это означает, что предметы, находящиеся в государственном музейном фонде, из него изъяты быть не могут. Постановление №490 и будущий закон «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения», который тоже оперирует понятием «бессрочное и безвозмездное пользование», впрямую этому положению не противоречат, потому что обычно «изъятие» трактуется исключительно как передача в собственность. Однако передавая какой-либо предмет, находящийся в составе государственного музейного фонда, в бессрочное и безвозмездное пользование, мы, не меняя форму собственности, тем не менее — приходим к фактическому его отчуждению. Здесь с одной стороны соблюдается буква закона, а с другой — абсолютно искажается его суть.

Едва ли не самый печальный случай такого рода произошел не так давно с Костромским музеем-заповедником, размещавшимся в Ипатьевском монастыре. Сейчас этот музей слит с Костромским областным художественным музеем, а большая часть его фондов была передана в бессрочное и безвозмездное пользование Ипатьевскому монастырю. Что на практике привело к совершенно абсурдной ситуации, которая возможна только в нашем отечестве: государственный музей передал хранящиеся в нем произведения некой общественной организации, которую в данном случае представляет Ипатьевский монастырь и его церковно-археологический музей, и организация эта получила право распоряжаться этими произведениями, в то время как отвечать за них (в том числе, за их сохранность) продолжает государство.

Я называю эту ситуацию абсурдной, прежде всего потому, что нормальному человеку невозможно понять мотивы, по которым всё это сделано. Ведь никто не настаивает на том, что эти произведения должны находиться в богослужебном использовании — это по-прежнему музейные экспонаты. Более того — сменилась вывеска, сменились управители, но не сменились истинные хозяева. Хозяином является по-прежнему государство. И государственный музей, в фондах которого все эти экспонаты числятся, вынужден каким-то причудливым «удаленным» способом, но всё же вмешиваться в их судьбу, например, принимая участие в реставрационных советах, на которых можно попытаться что-то рекомендовать новому, навязанному пользователю, стараясь при этом не слишком его раздражать. Для чего нужно было создавать эту громоздкую и неудобную систему? Почему нельзя было оставить в стенах монастыря государственный музей, который благополучно сам управлялся со своими фондами? Почему он непременно должен был передать эти фонды каким-то посторонним людям?

Или другой пример: сейчас церкви передается Новодевичий монастырь, причём поскольку никакого закона о передаче ещё не принято, делается это в нарушение действующего законодательства, а заодно — международных обязательства Российской Федерации перед ЮНЕСКО, поскольку монастырь находится под её охраной и такая передача должна осуществляться только с её согласия. Но я хочу обратить внимание на еще один момент: в трех храмах монастырского комплекса находятся иконостасы конца XVII – начала XVIII века, исполненные мастерами Оружейной палаты. Нельзя сказать, что они представляют собой какие-то совершенно экстраординарные шедевры, сравнимые с «Троицей», но, тем не менее, это первоклассные, замечательные вещи, и это музейные экспонаты, которые находятся на музейном балансе и составляют тот самый неотчуждаемый музейный фонд. И вот теперь, руководствуясь Постановлением №490, их передают в бессрочное и безвозмездное пользование. Кто и как будет надзирать за их сохранностью, кто и как будет обеспечивать к ним доступ? Обеспечение доступа населения к памятникам культуры — это ведь конституционная обязанность нашего государства. Но в данном случае — как и во многих других — «государственных мужей» это не беспокоит.

Похожая ситуация, кстати, сложилась в церкви Троицы в Никитниках, которая тоже когда-то была одним из филиалов Государственного исторического музея, и которая была передана ещё до всех этих событий. Ведь многие из этих передач совершаются, что называется «втихую», не привлекая к себе особого внимания…

Здесь нужно сделать важную оговорку: музеи не протестуют против совместного использования храмов нигде и никогда. Храмов, богослужебное использование которых невозможно совершенно, на всю Россию, наверное, десяток: Собор Рождества Богородицы Ферапонтового монастыря, Спас-Преображенский собор Мирожского монастыря во Пскове, церковь Спаса на Ильине улице в Новгороде и т.п. Это древние и чрезвычайно знаменитые храмы со сравнительно недавно расчищенными росписями, требующими особого режима хранения. Здесь от богослужения стоит воздержаться совсем. В остальных случаях можно договариваться и мы договариваемся. Все мы прекрасно знаем, что даже в соборах Московского Кремля проходят службы. Это не проблема: составляются договоры, обговариваются условия, режимы использования, и, что называется, служите на здоровье.

То же самое происходило и в церкви Троицы в Никитниках, где регулярные богослужения проводились, если я не ошибаюсь, в нижнем храме, а верхний — с фресками и иконостасом XVII века — был музейным помещением. Я не знаю точно, может, и в верхнем храме время от времени какие-то богослужения совершались, но церковники затребовали себе всю церковь целиком, и сейчас речь идет о том, что иконы XVII века пока будут оставаться в пользовании у церковной общины, но в перспективе их заменят копиями и перенесут в фонды музея. Что, на самом деле, страшно жаль. То есть, для икон такая перспектива безусловно хорошая и правильная, и пусть так оно и будет, но это очень плохо для всего ансамбля Троицы в Никитниках, принадлежащего к числу немногих сохранившихся средневековых ансамблей, которые в совершенстве выражают дух своей эпохи. Архитектура середины XVII века, иконы и росписи царских мастеров — это всё составляет замечательное органичное целое. Но это целое будет неизбежно разрознено, когда из аутентичного ансамбля уберут подлинные иконы и заменят их копиями.

Во всём происходящем — так же, как и в том, что произошло в Ипатьевском монастыре, я не вижу ни смысла, ни какой-либо практической целесообразности. Давайте вспомним, где находится церковь Троицы в Никитниках. Это район Китай-города. Вокруг неё на расстоянии 3-5 минут ходьбы расположены несколько действующих храмов. Всё окрестное население, все, кто приезжает в этот район, все, кто в нём работает, вполне реально могут принимать участие в регулярно совершаемых богослужениях. Пятью шагами выше — церковь Святителя Николая в Кленниках, пятью шагами ниже — церковь Всех Святых на Кулишках, Ивановский монастырь, церковь Владимира в Старых Садах и т.д. Это район, где очень много церквей. Была ли необходимость создавать здесь ещё один приход? Из кого он вообще будет состоять? Для кого там нужно совершать именно регулярные богослужения?

Еще раз подчеркну — служить в церкви Троицы в Никитниках никто не мешал. Но превращать её непременно в приходской храм при наличии вокруг огромного количества приходских храмов никакой необходимости не было. И поэтому во всей этой истории с Троицким храмом я вижу исключительно тупое упрямство и тупой каприз.

Кстати, это самое слово «каприз», которое я время от времени произношу в адрес тех или иных представителей РПЦ, обычно сопровождает возмущенный вопль с противоположной стороны, требующей по отношению к себе неукоснительного «благоговения». Меня спрашивают: «Как вы можете так говорить о церкви?!». Но «могу» я только смотреть на то, что делает РПЦ, и называть вещи своими именами. Делайте что-нибудь другое, и я буду подбирать другие эпитеты.

 

Они на это обижаются?

Ещё как! За то, что я осмелился назвать волю Патриарха капризом, меня упрекали много раз — и в сети, и при личных встречах. Самое забавное, что в тексте про «Троицу» Рублёва я имел в виду не Патриарха, а совсем других людей. Но если вернуться к истории с церковью Троицы в Никитниках — то как ещё, простите, можно назвать поведение тех людей, которые так настойчиво её себе требовали? Я ведь не искажаю никаких фактов, описываю всё, как есть и задаю лишь один вполне конкретный и естественный в этой ситуации вопрос: зачем нужно было с такой настойчивостью делать обычный приходской храм из уникального памятника XVII века с феерической «начинкой» в виде монументальной живописи середины XVII века и целого иконостаса того же времени и замечательной сохранности? При условии что там уже был музей?

А ещё, между прочим, надо вспомнить о людях, которые всё это спасали и сохраняли. О Евгении Ивановиче Силине, например, который был первым директором этого музея и организовывал там реставрацию и вообще сделал так, что всё это не вывезли, не сожгли, не сбили со стен и не превратили в сарай, а устроили там музей. Как аутентичный ансамбль середины XVII века эта церковь пережила большевистское разорение благодаря деятельности музейщиков в 1920-е гг. А нашего религиозного ренессанса она не переживёт: вынут иконы из иконостаса, отправят в фонды музея, поставят вместо них копии, а фрески закоптят. Года регулярных богослужений хватит, чтобы фресок практически не стало видно. Конечно, их можно расчищать раз в год, но при каждой такой расчистке утрачивается часть оригинального красочного слоя.

Понимаю, что вы ожидали, что я буду говорить про Торопецкую икону Божьей матери и Елеазаровского Спаса, и я про них тоже скажу. Но там несколько иная ситуация. Я пока комментировал вопрос о безвозмездной и бессрочной выдаче.

В случае и с Торопецкой иконой, и, как выяснилось, с Елеазаровским Спасом речь всё-таки идет о выдаче с ограниченным сроком, аналогичной выдаче экспонатов на выставку. Но и здесь есть одно «но». По существующим правилам такая выдача не может превышать срока в один год. С Елеазаровским Спасом это, кажется, соблюдено, с Торопецкой, по-моему, тоже (хотя реставрационный совет Русского музея утвердил всего полгода). Мы сейчас очень опасаемся, что под тем или иным предлогом эти сроки будут продлеваться. В конце концов, Боголюбская икона Богоматери выдавалась так шестнадцать лет подряд, с ежегодными автоматическими продлениями.

В 1993 году сотрудники Владимиро-Суздальского музея пошли навстречу просьбе РПЦ и передали икону в действующий Успенский собор Княгинина монастыря во Владимире. Для этого музей на собственные средства заказал герметичную капсулу в комплексе со специальными приборами, обеспечивающими постоянный благоприятный для иконы температурно-влажностный режим.

Несмотря на неоднократные грубые нарушения монастырем условий хранения иконы, она провела там 16 лет, пока в феврале 2009 года реставраторы не обнаружили на ней грибок и сильное отставание древнего левкаса с красочным слоем.

Но о Боголюбской мы сейчас говорить не будем, поскольку это отдельный сюжет[3], уходящий корнями в совершенно другую историческую ситуацию. Всё-таки её выдача была санкционирована в начале 1990-х — тогда у нас была совсем другая страна и другие порядки.

Примеры с Торопецкой и Елеазаровским Спасом, напротив, совсем свежие и, по сути, очень похожи. Потому что здесь всё делалось, по крайней мере, весьма грамотно, с обстоятельной подготовкой и необходимыми мерами предосторожности. Боголюбскую икону передавали в музейной капсуле, и церковь долгое время вообще никак не заботилась о её сохранении. Сейчас же — отдадим должное противной стороне! — налицо весьма серьёзные предварительные усилия. Во-первых изготовлены уникальные климатические капсулы, в которых иконам теоретически ничего не угрожает (хотя опасность отказа даже очень совершенной техники всегда сохраняется — впрочем, это отдельный разговор). Во-вторых, соблюдены все условия для грамотной транспортировки икон. Наконец, более или менее подходящие климатические условия созданы и в тех местах, где они сейчас находятся (хотя икона Спаса, насколько мне известно, пока проходит профилактическое реставрационное укрепление в мастерских Государственного Эрмитажа). Так что сильных опасений, что эти памятники будут повреждены, как была повреждена Боголюбская, здесь нет. Вопрос в другом. И Торопецкая, и Спас Елеазаровский — это вещи в принципе не выдаваемые, у них то состояние сохранности, при котором покидать музей произведения искусства не могут в принципе. С другой стороны, если выдача осуществляется легитимно, необходимо созывать реставрационный совет — это стандартная музейная процедура, которая непременно происходит, даже если экспонат выдается на один день. Реставрационный совет оценивает и фиксирует состояние сохранности произведения на данный момент, а затем решает, можно его выдавать или нет. Кстати, по возвращении — если было принято решение о выдаче — всё ещё раз обследуется и фиксируется на предмет изменений или ухудшений, которые могут послужить основанием для реставрационных работ, а иногда и достаточно суровых решений больше никогда эту икону или картину не выдавать (к счастью, такое случается не слишком часто). Это нормальная процедура, в которой я сам принимал участие десятки раз. Но если речь идет о произведениях древних, особо ценных и имеющих проблемы с сохранностью, рекомендуется созывать расширенный реставрационный совет типа того, который решал судьбу Троицы. Такой и хотели собрать в Русском музее, пригласив туда сотрудников Эрмитажа и Академии Художеств, но приглашенных просто не пустили на порог. Это известный факт, на который неоднократно обращала внимание Ирина Александровна Шалина, сотрудник Русского Музея, много лет исследовавшая Торопецкую икону. Хранитель иконы, Надежда Пивоварова тоже об этом говорила.

Протокол этого реставрационного совета также доступен[4], и из него мы знаем, что все присутствовавшие на нем специалисты (я подчеркиваю это слово, поскольку не считаю специалистами ни чиновников из Министерства культуры, ни музейных функционеров-администраторов) полагали, что состояние иконы исключает выдачу и требует, чтобы она находилась в музейных условиях под наблюдением. И вопрос технического совершенства капсулы, на который напирали Шмаков и его эмиссары, к этому никакого отношения не имеет. Музей просто не имеет права — по всем существующим инструкциям, а еще по велению профессионального долга и совести — выпускать подобные предметы из своих стен, потому что он — а не господин Шмаков и создатели чудо-капсул! — за них отвечает. И если бы всё решалось нормально, честно, справедливо и в соответствии с правилами, то икону бы не выдали. Господину Шмакову в его просьбе очень вежливо и вполне мотивированно отказали бы, приложив к отказу акт о состоянии сохранности и решение расширенного реставрационного совета. Да, можно сказать, что в лице Шмакова отказали бы и РПЦ, но РПЦ в данном случае совершенно ничем не отличается и не может отличаться ни от какой другой общественной и государственной организации. В конце концов, точно также было бы отказано в выдаче Торопецкой иконы на любую выставку — отказала же Третьяковская галерея Лувру, желавшему непременно видеть на выставке «Святая Русь» «Троицу» и Звенигородский чин Андрея Рублёва?

И это нормальная ситуация. Если можно выдать — мы выдаем: например, Третьяковская галерея ежегодно выдает на богослужения Донскую икону Богоматери. Это, правда, несколько иная процедура, чем выдача на выставку (мы не передаем икону даже на временное хранение, а просто «переезжаем» в Донской монастырь вместе с ней, организуя в монастыре круглосуточное дежурство музейных хранителей), но она тоже сопровождается двумя реставрационными советами с фиксацией состояния сохранности — до и после выдачи. Это всё очень серьёзно и ответственно. И только сегодняшним отечественным бизнесменам, выросшим из вчерашних распальцовщиков, кажется, что на инструкции можно наплевать, что все проблемы можно решить одним махом, а музейным теткам этим просто непонятно что надо.

Но, к сожалению, сила сейчас на их стороне и всё разворачивается именно по их сценарию. Приходит, например, некто Шмаков в Русский Музей, разгуливает там, по словам сотрудников, совершенным барином и быстренько всех строит. Простым людям не имеет смысла даже гадать, кто при этом стоит у него за спиной, кто его на это «благословил» и кто его поддержал. Зато это очень хорошо представляют себе директор и главный хранитель, которые, краснея, бледнея и покрываясь испариной, подписывают выдачу — при том, что все эксперты высказались против.

В Пскове, насколько мне известно, даже такого циркового представления, как в Русском музее, не состоялось, потому что Русский музей находится более-менее на виду, там есть кому выносить сор из избы. Спас Елеазаровский же переехал молча. Единственный из специалистов, кто прокомментировал это событие — реставратор Наталья Ткачёва[5], которая уже не раз эту тему высказывалась и не раз обращала внимание руководства Псковского музея на состояние сохранности этой иконы.

В любом случае, у каждого музея пока ещё остается (хотя бы формально!) легитимная процедура, позволяющая защитить фонды от подобной экспроприации. Процедура эта — реставрационный совет, и только от руководства музея зависит, будет ли он созван и сумеют ли воспользоваться музейщики его решением. Кстати, такое положение дел не отменяет и готовящийся закон «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения», который будет обсуждаться осенью в Думе, поскольку после всех наших выступлений в его первых строках, наконец, прописано, что он не затрагивает музейные фонды.

 

А что он тогда затрагивает?

Недвижимость. Здания, потому что здания, как правило, не входят в музейный фонд. Причем касается это не только храмов и монастырей, но и, например, дворцов и усадеб, которые также не являются предметами музейного хранения (хотя, как памятники истории и культуры подлежат охране). Вот на них действие этого закона и распространяется, а вот на движимые предметы в музейном фонде — уже нет. И у каждого музея — я не устаю это всё время подчеркивать! — всегда остаётся легитимный способ эти предметы защитить. Если вам недостаточно своего реставрационного совета, пригласите специалистов со стороны, сделайте совет расширенным, получите заключение и все дальнейшие переговоры ведите только с этим заключением в руках. Заключение — это основание для отказа, и никакое министерство культуры или другие вышестоящие органы не имеют права просто его проигнорировать.

Музей — это последний рубеж обороны, и мы знаем реальные примеры того, как на этом рубеже удавалось успешно отбиться от самых беззастенчивых посягательств. И происходило это не только с «Троицей».

Из недавних примеров могу привести два.

Приехал небезызвестный нам государственный деятель в город Суздаль, в Спасо-Ефимьев монастырь. Зашел в монастырский собор, и всё ему там понравилось — ухожено, чисто, отреставрировано, архитектура замечательная, фресочки на стенах разноцветные такие. Одно слово — благодать!

— А иконостаса почему нет?

Музейщики ответили, что он в музее Рублёва.

Надо сказать, что иконостас Спасо-Ефимьевского монастыря суздальцы передали туда когда-то вполне добровольно, не имя возможности ни хранить его, ни реставрировать. Но ностальгия некоторая по отданному, как вы понимаете, осталась.

— Непорядок. Возродить монастырь, а иконостас вернуть, — сказало первое лицо и удалилось.

Музейщики уже сами были не рады высочайшему вниманию. Стало понятно, что если справедливость и примутся восстанавливать, то отнюдь не в пользу их музея, а в пользу того монастыря, который непременно возродят, вышвырнув их на улицу. Но тут как раз и сработал тот самый «последний рубеж обороны» — расширенный реставрационный совет в Музее Андрея Рублёва, в котором я тоже принимал участие. И на этом совете было вполне убедительно доказано, что ни переносить эти иконы, ни хранить их в условиях Спасо-Преображенского собора нельзя. Был сформулирован официальный отказ, и этот отказ пошел в министерство. Всё. Просьбы не возобновлялись. Хотя, казалось бы, — первое лицо государства…

Впрочем, вполне может статься, что «око Саурона» просто устремилось в другое место. Вернуться оно, как вы понимаете, может в любой момент…

Другой пример связан с бурной деятельностью одного весьма несимпатичного господина, который у нас с некоторых пор един в двух лицах — он одновременно является архимандритом Порфирием (Шутовым), настоятелем Спасо-Преображенского Соловецкого монастыря и директором Соловецкого музея-заповедника Владимиром Викторовичем Шутовым. Прямо как в средневековом плутовском романе! В интернете недавно ходили документы[6], согласно которым Владимир Викторович Шутов передал в бессрочное и безвозмездное пользование архимандриту Порфирию весь фонд Соловецкого музея. Он даже по-разному подписался: за архимандрита одним способом, а за директора другим. В какие именно игры этот господин играет у себя на Соловецких островах — большая загадка, и я, кстати, совсем не уверен, что эти игры находятся в полном соответствии с действующим законодательством. Однако соловецкого музейного фонда для удовлетворения его аппетитов явно не хватило — он направил несколько писем в министерство культуры, в которых потребовал отдать в монастырь (или в музей? тут уже сам чёрт не разберётся!) все соловецкие иконы, оказавшиеся в других музеях.

Мало кто сейчас знает и представляет, что стоит за этим вполне невинным словом «оказались». Я-то как раз это вполне себе представляю, потому что уже минимум последние два года регулярно обращаюсь к документам 1910-х – начала 1920-х годов. Художественные сокровища вывозились из монастыря ценой невероятных усилий в 1922–1923 гг., когда монастырь здесь был уже закрыт, а лагерь работал вовсю. И если бы не невероятное упорство и самоотверженность специалистов, все эти сокровища ждала бы неминуемая гибель. Остается только пожалеть о том, чего вывезти не успели — так, изрядная часть монастырской библиотеки погибла во время пожара в мае 1923 года. И то, что московские музеи — прежде всего Кремль и Коломенское — сумели не только приютить, но и сохранить, отреставрировать и показать широкой публике эти сокровища — бесспорный факт, который у РПЦ ничего кроме благодарности вызывать не должен.

Одна икона, прибывшая с Соловков, есть и в нашем музее — это «О тебе радуется» середины XVI в., происходящая из Анзерского скита. Но господин Шутов не поленился вооружиться нашим каталогом и выписать из него все иконы с изображением Соловецкого монастыря и соловецких святых — их набралось примерно с десяток. Пришлось объяснять, что иконы эти покинули монастырь задолго до печальных событий начала 1920-х гг. — их соловецкие иконописные мастерские специально изготовляли для продажи паломникам. Впоследствии эти паломнические реликвии оседали в различных частных собраниях и вместе с ними попали в Третьяковскую галерею. Одна или две иконы из «списка Шутова» происходят из московских храмов — так что я совсем не понимаю, на что он рассчитывал, когда писал эти письма. В этом случае, кстати, даже никакого реставрационного совета не понадобилось — министерству ответили, что никаких оснований для передачи икон нет.

 

Примечания редактора:

1. http://www.portal-credo.ru/site/print.php?act=lib&id=2293

2. http://www.consultant.ru/online/base/?req=doc;base=LAW;n=85961

3. Об «истории болезни» и сегодняшнем состоянии иконы статья Генерального директора Владимиро-Суздальского музея-заповедника Алисы Аксёновой «Национальные реликвии нужно спасать сообща!»

4. http://www.portal-credo.ru/site/print.php?act=lib&id=2621

5. Наталья Ткачёва «Без гвоздей», Наталья Ткачёва «Медицинское свидетельство», Наталья Ткачёва «Стигматы культуры».

 

Продолжение следует…

 

Источник: журнал "СКЕПСИС"

Добавить комментарий

Комментарии проходят премодерацию.
Рекомендуем вам пройти процедуру регистрации. В этом случае ваши комментарии будут публиковаться сразу, без предварительной модерации и без необходимости вводить защитный код.
   


Защитный код
Обновить

 Rambler's Top100