Регистрация / Вход

Сейчас на сайте

Сейчас один гость и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Ресурсный правозащитный центр

РАСПП

Портал Credo. Непредвзято о религии   Civitas - ресурс гражданского общества

baznica.info   

РЕЛИГИЯ И ПРАВО - журнал о свободе совести и убеждений в России и за рубежом

 

адвокатское бюро «СЛАВЯНСКИЙ ПРАВОВОЙ ЦЕНТР»  

Религиоведение     Социальный офис

СОВА Информационно-аналитический центр   Религия и Право Информационно-аналитический портал

Акции



П. ВЕРТ. ПРАВОСЛАВИЕ, ИНОСЛАВИЕ, ИНОВЕРИЕ (Введение)

Печать

 


 

Введение *


Статьи этого сборника являются плодом моего почти двадцатилетнего труда по изучению различных аспектов веротерпимости и конфессионального управления в Российской империи в ХГХ — начале XX века. Первоначально разговор с российскими коллегами-редакторами велся об издании моей первой монографии, посвященной миссионерству православной церкви в Волжско-Камском регионе и связанным с этим межконфессиональным отношениям1. Однако позднее было решено издать сборник статей, которые отражают не только результаты первой волны моего исследования, послужившего основой для диссертации2, но и итоги более широкого проекта. В его рамках изучались различные стороны религиозной политики самодержавия и духовной жизни как православных, так и неправославных подданных российского императора.

Публикуемые в настоящем сборнике статьи выходили в свет с 1997 по 2008 год, большинство на английском языке, одна на русском3. Они касаются различных регионов Российской империи — прежде всего Кавказа, так называемых западных губерний, Прибалтийского края и восточной окраины Европейской России — и, соответственно, разных вер и исповеданий: ислама, язычества, католицизма, православия, протестантства и армянской апостольской церкви. Эти статьи были написаны в разное время, и в центре их внимания разные вопросы, но, думается, читатель без труда заметит сквозную тему книги. Это — конфессиональная сторона имперского управления. Речь идет прежде всего о политике государства и в ряде случаев православной церкви; также освещается и исторический опыт самих религиозных сообществ.

В последние десятилетия появились многочисленные работы по истории Российской империи в русле интереса к ее полиэтнической природе. Опубликован целый ряд ценных работ, рассматривающих важные аспекты имперской истории России4. Реже, на мой взгляд, исследователи обращают должное внимание на религиозное разнообразие страны, духовные институты и склонность царских властей упорядочивать жизнь российских подданных именно на основе их религиозной принадлежности. Для управления разномастным населением империи посредством религии существовало не только специальное учреждение — Департамент духовных дел иностранных исповеданий, созданный в 1810 году и переведенный позднее в Министерство внутренних дел. Но была и серия законодательных актов, принятых главным образом в 1830-е годы и регулировавших вероисповедные дела неправославных конфессий. В Своде законов 1857 года они были собраны воедино под заглавием «Уставы духовных дел иностранных исповеданий»5. Таким образом, когда исследователи стараются найти в России «национальную политику» как таковую, они, возможно, смотрят не туда6. В последние годы, правда, вышли исследования, в большей степени сфокусированные на конфессиональном измерении имперского вопроса7. Но я полагаю, что нам предстоит еще немало работы, прежде чем мы получим полное представление о роли религии в функционировании Российской империи.

С другой стороны, одна из особенностей углубившегося после распада СССР интереса к религиозным вопросам в истории России заключается в том, что под понятиями религия, духовенство, церковь и т.д. часто имеются в виду исключительно православная церковь и ее духовенство и институты, иногда даже без намека на то, что в России проживали последователи и других религий, и составляли они до 30% населения страны. То, что такой ракурс соответствовал духовным потребностям постсоветской России, бесспорно и понятно. Но в научном отношении это едва ли плодотворно: достаточно напомнить, к примеру, о том, что для проектирования реформ в православной церкви в XIX веке, как показано в лучших работах по данной теме, большое значение имело состязание православия с католицизмом в западных губерниях8. Кроме того, нередко историки, изучающие православие, забывают о множестве его нерусских последователей на Кавказе, в Поволжье и других регионах; в отношении православных Украины и Белоруссии в историографии нередко воспроизводится официальная позиция имперских властей, согласно которой православные этих земель являлись русскими, причем языковые и исторические особенности этого населения (например, связанные с наследием Речи Посполитой) не учитываются.

Задачи настоящей книги — поместить проблему религиозного разнообразия в центр изучения имперского строя и управления; объединить в рамках одного исследования православие и «иностранные исповедания»; рассмотреть значение и последствия этнического разнообразия для самого сообщества православных в Российской империи. С учетом этих задач книга поделена на три части.

В первом разделе рассматривается важный аспект конфессионального управления империей — переход из одной веры в другую9. С одной стороны, как среди чиновников, так и среди самих подданных существовало представление, что человек должен оставаться в той вере, в которой родился. В этой перспективе конфессиональная принадлежность являлась как бы конкретным свойством каждого отдельного народа. Что человек не покидал исповедание своих предков, считалось нормой вещей. С другой стороны, Российская империя была христианским, а именно православным государством и в качестве такового должна была поощрять переход нехристиан в христианство, а неправославных — в православие. Это поощрение могло принимать разные формы и применяться как к отдельным личностям, так и к десяткам тысяч подданных. Первая глава сборника — «Крещение, власть и законность» — анализирует весьма любопытный случай, когда в Бирском уезде Оренбургской губернии в 1840-е годы чуть не разом крестилось в православие более восьмисот марийцев-язычников. В середине XVIII века в Поволжье в считанные годы крестили в православие чуть ли не целые этнические группы, но в XIX веке таких массовых обращений уже не было — по крайней мере в Волжско-Камском крае10. Так что случай марийцев был довольно масштабен по стандартам XIX века. Об этом деле имеются довольно подробные сведения, поскольку некоторые из обращенных позднее подали жалобу на местных чиновников, принуждавших их к крещению. Эти жалобы проливают свет на попытки представителей созданного незадолго перед тем Министерства государственных имуществ использовать крещение как инструмент установления своего авторитета среди государственных крестьян в этом отдаленном углу Европейской части империи. Этот случай демонстрирует роль религии и обращения в конкретных проектах управления, в данном случае касающихся не столько собственно окраин империи, сколько общей массы государственных крестьян, как русских, так и нерусских.

Вплоть до начала XX века правительство поощряло переход в православие и категорически запрещало «отпадение» от этой веры, но после революции 1905 года оно вынуждено было разрешить переходы из православия (хотя бы в другие христианские исповедания). Известный указ 17 апреля 1905 года недвусмысленно утвердил этот принцип, но на практике все оказалось сложнее. Дело не только в том, что после подавления революции государство постаралось вернуть себе часть того, что было даровано во время революционных потрясений. Не менее важным фактором оказалась устойчивость конфессиональных основ имперского гражданского порядка (об этом более подробно в пятой главе), которые не позволяли правительству безразлично относиться к вероисповедной принадлежности своих подданных. Вторая глава сборника — «Арбитры свободной совести» — описывает обусловленные указом 17 апреля 1905 года и его применением сложности в определении формального религиозного статуса жителей империи. В данном случае принцип свободы совести, бюрократические потребности и постепенное устаревание существовавшей системы религиозной классификации противоречили друг другу и тем самым мешали многим подданным официально закрепить за собой ту религиозную принадлежность, которую они выбирали для себя после издания императорских указов. Их опыт показывает, как прочны были некоторые конфессиональные границы и как трудно было их пересечь, по крайней мере официально. Это свидетельствует о том, что религиозная принадлежность была делом одновременно описания и приписывания (прикрепления к данной конфессии), что тоже порождало затруднения".

Второй раздел сборника посвящен этническому разнообразию внутри православного имперского сообщества. Как известно, православными в Российской империи были не только русские, но и украинцы, белорусы, молдаване, различные группы обращенных «инородцев» Поволжья, Сибири и Аляски; в 1840-х годах появились также православные эстонцы и латыши. Я же рассматриваю дела, связанные с православными грузинами и крещеными татарами (кряшенами). Третья глава — «Грузинская автокефалия и этническое дробление православного сообщества» — анализирует разгоревшуюся в среде грузинского духовенства после 1905 года борьбу за восстановление автокефалии, уничтоженной в 1811 году12. Принявшие христианство в IV веке (более чем на 600 лет раньше восточных славян Киевской Руси) грузины жили богатой духовной жизнью задолго до присоединения их земель к Российской империи в конце XVIII — начале XIX века. Хотя установить точный статус грузинской церкви на момент присоединения довольно трудно, можно предположить, что фактически она была автокефальной. Впоследствии ее подчинили Св. синоду в Петербурге, который затем почти всегда ставил во главе ее этнически русских экзархов. Революция 1905 года побудила грузинское духовенство поднять вопрос о восстановлении упраздненной автокефалии. Это, в свою очередь, вызвало полемику между грузинскими и русскими представителями церкви, что составляло еще одно препятствие общей реформе православной церкви в империи. Дело дошло до того, что в 1908 году экзарх Грузии Никон (Софийский) был убит — как можно предположить, автокефалистами, хотя их вина, насколько мне известно, не была доказана. Вопрос об автокефалии был решен лишь в 1917 году, когда вскоре после падения царского режима грузины провозгласили свою церковную независимость. Русская же церковь признала законность этого акта только в 1943 году. Эта история показывает, что православная церковь, как и другие будто бы наднациональные институты Российской империи, подвергалась влиянию национализма'3.

Если грузины имели богатую православную традицию и собственные церковные учреждения еще до включения Грузии в Российскую империю, то татарское сообщество православных христиан появилось только в результате завоевания Поволжья Москвой в XVI веке. Те, кто были крещены в то время, впоследствии назывались «старокрещеными татарами». В истории этой группы многое остается спорным, но можно предположить, что вошедшие в ее состав отличались слабой ис-ламизацией, а некоторые были даже «языческими мусульманами», находившимися на окраине тюрко-мусульманского мира. Сочетая в своей духовной жизни элементы ислама, христианства и язычества, в условиях консолидации татаро-мусульманского сообщества и под влиянием новых православных миссионерских методов, введенных Н.И. Ильминским, эти крещеные татары в XIX веке могли избрать одну из двух главных самоидентификаций. Одни открыто отказывались от христианства и присоединялись к исламу — несмотря на то что государство этого не признавало14. Другие мало-помалу вырабатывали для себя особую православно-татарскую (или кряшенскую) идентичность. Оценить жизнеспособность такого феномена нелегко, но можно попытаться это сделать, рассмотрев развитие этой группы в первое советское десятилетие, когда православные миссионеры, конечно, не могли действовать так, как в царское время. Оказывается, что после революции кряшенская идентичность не исчезла (частично благодаря большевистской стратегии поощрения этнонационального самосознания) и в ходе революционных перемен стала более секулярной. В этих условиях могли появиться даже «кряшенские коммунисты» и особая «кряшсекция» компартии. Четвертая глава описывает этот длительный процесс начиная с распространения среди крещеных татар более динамичного миссионерского православия и кончая официальным отказом от признания кряшен особой этнической группой и их слиянием с обшей массой татар15.

В последнем разделе рассматривается взаимосвязь религиозных вопросов и других аспектов государственного управления — сферы гражданских прав на окраинах империи и во внешней политике. Пятая глава — «В объятиях государства?» — освещает систему ведения актов гражданского состояния, или так называемых метрических книг, в условиях сугубо конфессионального государства. В то время как европейские страны вводили гражданскую метрикацию, царское правительство не было ни идеологически склонно, ни бюрократически подготовлено к отказу от существовавшей системы, при которой обязанность метрикации возлагалась на духовных лиц признанных государством конфессий. Эта система имела для консервативного имперского режима те преимущества, что заставляла почти всех подданных быть хотя бы формально религиозными, а представителей духовенства большинства исповеданий — выполнять важные государственные функции, в известных случаях бесплатно (на что многие из них в свое время жаловались). Однако в этой системе были и существенные недостатки, вызывавшиеся прежде всего ее фрагментарностью. Поскольку метрикация в царской России охватывала разные конфессии, то в книгах фиксировались жизненные вехи разного рода — крещения, обрезания, конфирмации, и велись эти книги на разных языках, иногда с употреблением разных алфавитов, что усложняло транслитерацию имен. Иногда информация, вносившаяся в них, была совершенно недоступна тем чиновникам, которые в ней нуждались. Кроме того, некоторые части населения вовсе не включались в этот режим документирования и, соответственно, в общеимперский гражданский порядок. Любопытно, что несмотря на обсуждение введения гражданской метрикации, в последние годы империи правительство пошло в противоположную сторону и предоставило право ведения метрических книг духовным лицам некоторых религиозных групп, у которых до того гражданские акты регистрировали именно светские чиновники. И поскольку духовные лица и институты продолжали служить посредниками между государством и подданными империи, постольку они препятствовали попыткам правительства сконструировать гражданскую нацию и создать более прямые связи между собою и отдельными гражданами. «Правительственность» («governmentality») российского самодержавия, если применить концепцию Мишеля Фуко, оставалась ограниченной16.

Имперское правительство придавало большое значение религиозным установлениям и в вопросах брака. Действительно, за условным исключением старообрядцев после 1874 года, брак в Российской империи можно было заключить только через церковное венчание или соответствующую церемонию нехристианской веры. Разумеется, каноны или традиции веры вступавших в брак определяли порядок и условия бракосочетания в каждом отдельном случае. А как бывало в случае «смешанного» брака, когда невеста и жених принадлежали к разным исповеданиям? Это тема шестой главы — «Таинство, право и имперская политика: юридическое регулирование "смешанных" браков в России». Вообще, сочетания конфессий в таких браках могли быть разными, но предметом моего анализа являются два варианта, имевшие особенно важное значение для имперского управления и установления границ религиозной свободы в России: браки православных с католиками и лютеранами. И в том, и в другом случае вопрос о регулировании брака был тесно связан с политической борьбой вокруг отношений между территориальным ядром империи и центральными учреждениями, с одной стороны, и столь сложными для управления окраинами, как Остзейский край и западные губернии, с другой. Эта проблема имела и тесное отношение к свободе вероисповедания в России. Принцип покровительства православию, зафиксированный в российском законодательстве, настроил против себя население окраин, когда действие этих законов распространилось на имперскую периферию. И в борьбе царских реформаторов — П.А. Валуева и ПЛ. Столыпина — за расширение религиозной свободы, соответственно, в начале 1860-х годов и в 1905—1909 годах заметное место отводилось пересмотру постановлений, регулирующих смешанные браки17.

Седьмая глава — «Глава церкви, подданный императора» — переносит нас на Кавказ и даже за пределы Российской империи. Многие вопросы конфессионального управления в России имели международное измерение: подчинение католиков духовному авторитету папы римского; паломничества в Мекку, Иерусалим и другие святые места; призыв Петербургом униатских (греко-католических) священников из австрийской Галиции для противодействия польскому влиянию; связи российских буддистов с хутухтой в Урге и далай-ламой в Лхасе и т.д. Особое место в этом ряду должны занимать армяне и их католикос. Ставший подданным Российской империи в 1828 году в силу русского завоевания Восточной Армении, католикос претендовал на духовную власть над армянами всего мира и прежде всего над теми, кто жил в соседней Османской империи. Ради влияния на важное и авторитетное сообщество армян в Турции Петербург был готов поддерживать католикоса в этих притязаниях и по возможности повышать его престиж. С другой стороны, внутриполитические ведомства желали «упорядочить» армянскую церковь так, как это делалось в случае других «иностранных исповеданий». Это означало, что католикос подчинялся бы царскому закону, авторитету правительства и воле самого императора. Таким образом, два императива — повышение статуса католикоса ради укрепления его авторитета за рубежом и подчинение католикоса общим правилам и установлениям царской России — находились в противоречии. В седьмой главе описываются конкретные затруднения, которые вытекали из этих противоречий, особенно при проведении выборов новых католикосов, в которых имели право участвовать даже подданные иностранных держав18.

* * *

Я выражаю благодарность тем лицам и организациям, которые помогли мне в написании, переводе и издании настоящей книги. Идея издания сборника принадлежит Алексею Миллеру, который за долгое время нашего знакомства не раз во многом помогал мне. Михаил Дол-билов перевел две из семи публикуемых статей и выполнил научную редактуру всего переведенного текста. Наталия Мишакова перевела еще четыре статьи. Моя жена Елизавета перевела последнюю главу книги, часто помогала разобраться в трудных местах в источниках и проверила переводы статей на русский язык. За полезные советы, полученные при подготовке первых изданий статей, мне хотелось бы поблагодарить Заала Абашидзе, Азата Ахунова, Эндрю Белла, Джейн Бербанк, Уильяма Вагнера, Леонида Горизонтова, Такаюки Ёсимуру, Хиротакэ Майду, Эрика Лора, Терри Мартина, Натаниэля Найта, Ар-гириоса Писиотиса, Стивена Раппа, Уильяма Розенберга, Аарона Ска-белунда, Светлану Смирнову, Чарльза Стейнведела, Давида Таненхау-са, Ричарда Уортмана, Диляру Усманову, Томохико Уяму, Аллена Франка, Адиба Халида, Кеннета Чёрча, Барбару Энгель и Лору Энгель-штейн.

За финансирование исследований, которые легли в основу статей этого сборника, я хочу поблагодарить следующие организации: Национальный совет по евразийским и восточноевропейским исследованиям (National Council on Eurasian and East European Research), Совет no международным исследованиям и обменам (International Research and Exchange Board), Совет по исследованиям в области общественных наук (Social Science Research Council), Институт перспективных российских исследований им. Кеннана в Вашингтоне (Kennan Institute for Advanced Russian Studies), Школу аспирантуры им. Рэкхэма и Международный институт Университета штата Мичиган (The Rackham Graduate School and the International Institute of the University of Michigan), Университет штата Невада в Лас-Вегасе (University of Nevada, Las Vegas) и Славянский исследовательский центр Университета Хоккайдо (Slavic Research Center, University of Hokkaido). За финансирование перевода статей я выражаю благодарность историческому факультету Университета штата Невада (History Department, UNLV), декану Колледжа свободных искусств Университета штата Невада (Dean of the College of Liberal Arts, UNLV) и вице-президенту отделения исследований и аспирантуры Университета штата Невада (Vice-President for Research and Graduate Studies, UNLV).

__________________________________________________

1 Werth, Paul. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance and Confessional Politics in Russia's Volga-Kama Region, 1827-1905. Ithaca: Cornell University Press, 2002.

2 В Мичиганском университете в Анн-Арборе (University of Michigan, Ann Arbor) в 1996 г.

3 Werth P. Baptism, Authority, and the Problem of Zakonnost': The Induction of over 800 «Pagans» into the Christian Faith // Slavic Review. 1997. Vol. 56. № 3. P. 456-480; Idem. From «Pagan» Muslims to «Baptized» Communists: Religious Conversion and Ethnic Particularity in Russia's Eastern Provinces // Comparative Studies in Society and History. 2000. Vol. 42. № 3. P. 497—523; Idem. Georgian Autocephaly and the Ethnic Fragmentation of Orthodoxy // Acta Slavica Iaponica. 2006. Vol. 2. P. 74—100; Idem. In the State's Embrace? Civil Acts in an Imperial Order // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 433—458; Idem. Глава церкви, подданный императора: Армянский католикос на перекрестке внутренней и внешней политики Российской империи, 1828-1914 // Ab Imperio. 2006. № 3. С. 99-138; Idem. Arbiters of the Free Conscience: Confessional Categorization and Religious Transfer in Russia, 1905— 1917 // Re-Bounding Identities in Russia and Ukraine / Ed. Blair Ruble, Dominique Arel, and Nancy Popson. Washington: Wbodrow Wilson Institution Press, 2006. P. 181—207; Idem. Empire, Religious Freedom, and the Legal Regulation of «Mixed» Marriage in Imperial Russia//Journal of Modern History. 2008. Vol. 80. № 2. P. 296-331.

4 Таких работ много; можно указать на пару примеров: Weeks T.R. Nation and State in late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863—1914. DeKalb: Northern Illinois University Press. 1996; Миллер А.И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.) СПб., 2000.

5 Свод законов Российской империи. Т. 11, ч. 1. СПб., 1857. Департамент был создан в 1810 г. как «Главное управление» с правами отдельного министерства, но при Александре I вошел в Министерство духовных дел и народного просвещения, а позднее, в 1832 г., в Министерство внутренних дел.

6 См., напр., попытку такого рода, предпринятую Т. Уиксом, который находит такую политику — «обрусение» — только после 1863 г. Weeks T.R. Managing Empire: Tsarist Nationalities Policy // The Cambridge History of Russia / Ed. Dominic Lieven. Ш. 2: Imperial Russia, 1689-1917. Cambridge, 2006. P. 27-44. О конфессиональной политике как имперском аналоге «национальной политики» см. мою статью: Werth Р. The Institutionalization of Confessional Difference: «Foreign Confessions* in Imperial Russia, 1810-1857 // Defining Self: Essays on Emergent Identities in Russia, Seventeenth to Nineteenth Centuries / Ed. Michael Branch. Helsinki: Finnish Literature Society, 2009.

7 См., напр.: Вишленкова E.A. Заботясь о душах подданных: Религиозная политика в России первой четверти XIX века // Издательство Саратовского университета; Crews R.D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006; Вибе И.Н. Вероисповедная политика самодержавия в Западном крае (1830—1855). Дис. ... канд. ист. наук. Санкт-Петербургский институт истории РАН, 2009; Skinner, Barbara. The Western Front of the Eastern Church: Uniate and Orthodox Conflict in 18,h-century Poland, Ukraine, Belarus, and Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2009; Долбилов М.Д. Русский край, чужая вера: Этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. М, 2010. Следует также назвать несколько работ, которые изучают национальную политику, но с серьезным учетом религиозного фактора: Горизонтов Л.Е. Парадоксы имперской политики: Поляки в России и русские в Польше. М., 1999; Geraci R.P. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2001; Cadiot, Juliette. Le Laboratoire imperial: Russie-URSS, 1860-1940. Paris: CNRS Editions, 2007 [русский перевод: Kaduo Ж. Лаборатория империи: Россия/СССР, 1860—1940. М., 2010. Прим. ред.]; Staliunas, Darius. Making Russians: Meaning and Practice of Russification in Lithuania and Belarus after 1863. Amsterdam: Rodopi, 2007. См. также мою попытку обзора историографии последнего десятилетия: Werth P. Lived Orthodoxy and Confessional Diversity: The Last Decade on Religion in Modern Russia // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2011. Vol. 12. № 4. P. 849—865.

8 См., напр.: Freeze G.L. The Parish Clergy in Nineteenth-Century Russia: Crisis, Reform, Counter-Reform. Princeton: Princeton University Press, 1983.

9 В этом кратком обзоре содержания сборника я ссылаюсь в примечаниях прежде всего на новейшую литературу, которая не отражена на страницах самих статей, переиздаваемых здесь в переводе. Основной массив литературы, известной мне, цитируется или указывается в примечаниях к каждой отдельной статье.

10 Исследования последних лет показывают, что в XIX в. было несколько случаев массового обращения католиков и лютеран в православие. См.: Staliunas. Making Russians. С. 132—159; Он же. Роль имперской власти в процессе массового обращения католиков в православие в 60-е годы XIX столетия // Lietuviu. Kataliku. mokslo akademijos metratis. 2005. Vol. 26. P. 307—347; Долбилов M. «Царская вера»: Массовые обращения католиков в православие в Северо-Западном крае Российской империи // Ab Imperio. 2006. № 4. С. 225—270; Ryan, Daniel Cavender. The Tsar's Faith: Conversion, Religious Politics, and Peasant Protest in Imperial Russia's Baltic Periphery, 1845—1870s. Ph.D. diss. UCLA, 2008. Д. Сталюнас предпринимает интересное сравнение этих случаев в статье: Staliunas D. Imperial Government and Mass Confessional Change in the Western Borderlands of the Russian Empire // Imperial Victims / Empires as Victims: 44 Views / Ed. Andrzej Nowak. Warsaw: Instytut Historii PAN, 2010. S. 227-236.

11 Об особых факторах, обуславливавших смену веры в случае евреев (о чем речь идет также во второй главе данной книги), см.: Avrutin ЕМ. Returning to Judaism after the 1905 Law on Religious Freedom in Tsarist Russia // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 1. P. 90-110.

12 О судьбе грузинской церкви в Российской империи в первой половине XIX в. см: Рыбаков А. В «области Кесаря»: Проблема статуса и структуры грузинской православной церкви после отмены автокефалии (первая половина XIX века) //Ab Imperio. 2010. № 3. С. 113-151.

13 Новейшее основательное исследование таких процессов в отношении украинского православия: Vulpius, Ricarda. Nationalisierung der Religion: Russifizierungspolitik und ukrainische Nationalsbildung, 1860—1920. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2005.

14 Я проанализировал это направление в своей монографии: Werth P. At the Margins of Orthodoxy. См. также новейшую статью: Kefeli, Agnus. The Tale of Joseph and Zulaykh on the Volga Frontier: The Struggle for Gender, Religious, and National Identity in Imperial and Postrevolutionary Russia // Slavic Review. 2011. Vol. 70. № 2. P. 373-398.

15 Вопрос о кряшенах приобрел особую актуальность в связи с проведением переписи населения России в 2002 г., когда возник вопрос о том, считать ли кряшен отдельной этнической группой или частью единого татарского народа. См., напр.: Соколовский С. Кряшены во Всероссийской переписи населения 2002 года. Ч. 1. М., 2004; Единство татарской нации / Ред. М.Х. Хасанов и Д.М. Исхаков.
Материалы научной конференции Академии наук Республики Татарстан. Казань: Фен, 2002 (о кряшенах пишут прежде всего В.В. Иванов и Г.М. Макаров); Gorenburg, Dmitry. Tatar Identity: A United, Indivisible Nation? (Доклад, представленный на конференции «Emerging Meso-Areas in the Former Socialist Countries: Histories Revived or Improvised?* в Славянском исследовательском центре Университета Хоккайдо (Япония), январь 2004 г.); а также материалы на кряшенском сайте www.kryashen.ru. Следует оговориться, что моя статья касается лишь исторического аспекта этого больного вопроса и не претендует на его решение в современных политических условиях.

16 О метрических книгах преимущественно с источниковедческой точки зрения см.: Антонов Д.Н., Антонова И.А. Метрические книги России XVIII — начала XX в. М.: РГГУ, 2006. В частности, авторы констатируют, что, будучи по форме источником религиозного характера, метрические книги с момента своего появления по сути значительно ближе к светскому источнику и что в дальнейшем светс-
кий компонент постоянно возрастал. Но Антоновых интересуют почти исключительно православные метрические книги, и поэтому проблема религиозного разнообразия не попадает в их поле зрения.

17 Некоторые из упомянутых аспектов вопроса о смешанных браках затрагиваются в новейшем исследовании: Веременко В.А. Дворянская семья и государственная политика в России (вторая половина XIX — начало XX в.). 2-е изд. СПб.: Европейский Дом, 2009. С. 100—143. Веременко также описывает интересные примеры смешанных браков российских подданных с иностранцами и демонстрирует, что в известных случаях власти разрешали отступления от точного соблюдения закона.

18 Мне неизвестно, существует ли новейшая историческая литература по этому вопросу на армянском языке, но следует указать на многочисленные работы В.Г. Туняна, вышедшие в Ереване на русском языке: Тунян В.Г. Последний период патриаршества М. Хримияна, 1904—1907 гг. Ереван, 2003; Он же. Правление католикоса М. Измирляна, 1908—1910 гг. Ереван, 2004; Он же. Церковная политика самодержавия в Закавказье, 1801—1853. Ереван, 2005. Другие его работы цитируется в моей статье. Отдавая Туняну должное за издание в последние десять лет целого ряда книг об армянской церкви, следует сказать, что эти работы страдают от отсутствия концептуализации, которая могла бы придать им большее значение.

 

 

Пол.Верт. Православие, инославие, иноверие: очерки по истории религиозного разнообразия Российской империи, изд. М., НЛО, 2012

 Rambler's Top100